Стих александра пушкина буря

Закрыть ... [X]

А. Н. Николюкин

стих

А. Николюкин О КНИГЕ НАБОКОВА И ЕЕ ПЕРЕВОДЕ

Есть многое на свете друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам.

Шекспир «Гамлет»

Владимир Владимирович Набоков перевел пушкинского «Евгения Онегина» на английский язык и написал два тома комментариев, рассмотрев историко-литературные, бытовые, стилистические и иные особенности романа в контексте русской и мировой литературы.

В России ценные комментарии к «Евгению Онегину» принадлежат пушкинистам Г. О. Винокуру, В. В. Томашевскому, С. М. Бонди. Специальные книги-комментарии созданы Н. Л. Бродским (1932; 5-е изд., 1964) и — уже после Набокова — Ю. М. Лотманом (1980; 2-е изд., 1983; 1995).

Комментарии Набокова, написанные в 1950-е годы и опубликованные впервые в 1964 г., носят многоплановый характер, им сопутствуют пространные экскурсы в историю литературы и культуры, стихосложения, сравнительно-литературоведческий анализ. При этом раскрываются не только новые стороны романа Пушкина, но и эстетика самого Набокова-поэта.

Набоков писал для западного читателя (нередко используя при этом американизмы). Его сопоставительный анализ пушкинских строк обращен часто к образцам западноевропейской литературы вне зависимости от того, знал ли Пушкин эти литературные произведения или мог о них только слышать. Так, известные строки: «Москва… как много в этом звуке / Для сердца русского слилось», — вызывают у Набокова только ассоциацию со строками: «Лондон! Ты всеобъемлющее слово» — из английского поэта Пирса Эгана (1772–1849), которого помнят в Англии как автора поэмы «Жизнь в Лондоне» (1821).

Если в известных комментариях Ю. М. Лотмана приводятся главным образом русские источники, то В. В. Набоков специализируется в основном на английских, французских и немецких «предшественниках» и современниках Пушкина.

В исследовании Набокова сказались его литературные пристрастия: нелюбовь к Достоевскому, пренебрежительное отношение ко многим поэтам пушкинской поры и даже к Лермонтову. Парадоксальность иных суждений Набокова о Чайковском, Репине, Стендале, Бальзаке, Беранже и др. является частью литературно-эстетических воззрений, нашедших отражение в его романах и литературно-критических штудиях.

Художественно-эмоциональная сторона книги Набокова во многом определяет ее жанрово-стилистические особенности. Это — не только, а может быть, и не столько комментарий к роману Пушкина, сколько оригинальное произведение писателя в жанре так называемого научно-исторического комментария. Литература XX века, достаточно разнообразная и непредсказуемая, допускает и такое прочтение сочинения Набокова.

Едва ли только целям комментирования к «Евгению Онегину» служат, например, пространные рассуждение автора (в связи с поездкой Лариных в Москву) о том, как, по словам Гиббона, Юлий Цезарь проезжал на наемных колесницах по сотне миль за день, или о том, как императрица Елизавета разъезжала в специальной карете-санях, оборудованных печью и карточным столом; с какой скоростью проезжали расстояние от Петербурга до Москвы (486 миль) Александр I, которому потребовалось на это в 1810 г. сорок два часа, и Николай I, преодолевший это расстояние в декабре 1833 г. «за феноменальные тридцать восемь часов». Не останавливаясь на этом, Набоков приводит воспоминания Алексея Вульфа, приятеля Пушкина, как тот на дядиной тройке целый день с раннего утра до восьми вечера преодолевал сорок верст от Торжка до Малинников в пределах Тверской губернии после обильного снегопада.


Книгу Набокова можно назвать трудом жизни писателя. Благодаря дару художника и исследователя он — лишенный доступа к рукописям Пушкина — сумел прочитать роман так, как и не снилось нашему литературоведению.

Как известно, Достоевский утверждал, что если бы Татьяна овдовела, «то и тогда бы не пошла за Онегиным. Надобно же понимать всю суть этого характера!» Набоков, исконно не принимавший Достоевского (тем не менее испытывавший, как это ни парадоксально, глубокое воздействие его творчества), противопоставляет свое понимание развития образа Татьяны. Последнее свидание Онегина с ней оборвалось «незапным звоном шпор» ее мужа. Но кончились ли на этом их отношения?

Татьяна отказывает Онегину, произнося героическую фразу: «Но я другому отдана; / Я буду век ему верна». Но все ли оборвалось этими словами любящей женщины?

Л. Толстой записал в Дневнике 1894 года, что обычно романы кончаются тем, что герой и героиня женились. «Описывать жизнь людей так, — продолжает он, — чтобы обрывать описание на женитьбе, это все равно, что, описывая путешествие человека, оборвать описание на том месте, где путешественник попал к разбойникам». Окончить «Евгения Онегина» звоном шпор мужа Татьяны — при том что оба героя любят друг друга, — это не столь уж многим отличается от варианта Толстого. Сам он рискнул повести своих персонажей дальше, описав настойчивые ухаживания Вронского за Анной, которая тоже была «отдана — верна».

Набоков первый предложил иное прочтение концовки романа Пушкина. Ответ Татьяны Онегину отнюдь не содержит тех примет «торжественного последнего слова», которые в нем стараются обнаружить толкователи. Набоков обращает внимание на трепещущую, чарующую, «почти ответную, почти обещающую» интонацию отповеди Татьяны Онегину и как при этом «вздымается грудь, как сбивчива речь», увенчиваемая «признанием в любви, от которого должно было радостно забиться сердце искушенного Евгения». Но Пушкин не захотел продолжить роман, как бы оставив это сделать Льву Толстому.

Дедукция подчас ведет писателя к далеко идущим и неожиданным выводам. Всем памятны пушкинские строки, обращенные к няне Арине Родионовне: «Выпьем, добрая подружка / Бедной юности моей». Экстраполируя желания юного поэта на 70-летнюю старушку, Набоков утверждает, что она «очень любила выпить». Набоков заставляет читателя вдумчивее подходить к каждой строке, к каждому пушкинскому слову, делает удивительные наблюдения. Вот Татьяна просит няню послать тихонько внука с письмом к Онегину (Набоков даже реконструировал французский текст письма Татьяны): «Насколько мы можем предполагать, это тот самый мальчик (в первом черновике его зовут Тришка, т. е. Трифон), который подавал сливки в главе Третьей, XXXVII, 8, а возможно, и совсем малыш, заморозивший пальчик в главе Пятой, II, 9–14».

Набоков так проникает в реалии усадьбы Лариных (леса, источники, ручьи, цветы, насекомые и проч.), в родственные и иные отношения их семейства в деревне и в Москве, как мог сделать только человек, как бы наделенный генетической памятью, видящий все это духовным зрением, глазом души своей. Набоков не только комментирует текст, но и живет им — пушкинское становится для него исходным моментом собственного сотворчества. Пушкин вступил в игру со своим героем: то догоняет Онегина в театре, то встречается с ним в Одессе, то рисует себя вместе с ним на набережной Невы. И уже не только Онегин, но и Пушкин становится персонажем романа. Игра оборвалась вместе с романом, который поэт пытался, подчеркивает Набоков, продолжить. «Проживи Пушкин еще 2–3 года, — заметил как-то Набоков, — и у нас была бы его фотография». Продолжая предложенную Набоковым игру, можно сказать, что через несколько лет Пушкин сфотографировался бы с «добрым малым, как вы да я, как целый свет», засвидетельствовав реальность всего происходящего. «Мой Пушкин» Набокова, так же как «мой Пушкин» В. Розанова, М. Цветаевой, А. Ахматовой, В. Ходасевича и других писателей, становится частью его собственной художественной и эстетической структуры, преображаясь в образы.


В своих комментариях Набоков нередко ссылается, по большей части критически, на своих предшественников в переводе «Евгения Онегина» на английский язык. Это четыре издания: перевод Генри Сполдинга (Лондон, 1881), Бабетты Дейч (в «Сочинениях Александра Пушкина», вышедшего по-английски под ред. А. Ярмолинского в Нью-Йорке в 1936 и 1943 гг.), Оливера Элтона (Лондон, 1937; перевод печатался также в журнале «The Slavonic Review» с января 1936 по январь 1938 г.) и перевод Дороти Прэлл Рэдин и Джорджа З. Патрика (Беркли, 1937).

Наш перевод комментариев рассчитан на русского читателя, не знакомого с переводом «Евгения Онегина» Набоковым. Поэтому в набоковском комментарии нами сокращены рассуждения о возможностях английского языка в передаче отдельных слов и словосочетаний романа Пушкина, а также сравнения набоковского перевода с другими переводами «Евгения Онегина» на английский, французский, немецкий, польский языки. Опущены комментарии к черновикам пушкинских строф.

Французские, немецкие, итальянские, латинские стихотворные тексты сопровождаются переводами в угловых скобках (переводы с французского специально не оговариваются), французские и немецкие прозаические цитаты приведены только в русском переводе. Указание фамилии переводчика в тексте означает наличие опубликованного перевода. Сохраняется система отсылок и сокращений, принятая Набоковым. «Заметки о стихосложении» печатаются в сокращении. Ранее переводились отдельные отрывки из комментариев Набокова к «Евгению Онегину»: глава Первая, строфа XXXIII (Звезда. 1996. № 11), глава Вторая, строфы I–XXIII (Наше наследие. 1989. № 3).

Набоков избрал для своего перевода текст «Евгения Онегина» издания 1837 г., который воспроизведен в заключительном четвертом томе труда Набокова. Перевод комментариев осуществлен по изданию: Pushkin A. Eugene Onegin: A novel in verse. Translated from the Russian, with a commentary, by Vladimir Nabokov. N. Y.: Pantheon books, 1964. Vol. 1–4, где комментарии занимают 2 и 3 тома (в первом томе — перевод романа). В работе над переводом приняли участие:

A. B. Дранов (глава Первая, XII–XVI; глава Пятая);

A. M. Зверев (главы Третья и Восьмая);

В. А. Зорин (глава Первая, V–VI; глава Шестая);

Т. Н. Красавченко (глава Первая, II–IV; глава Четвертая и Отрывки из Путешествия Онегина);

Т. М. Миллионщикова («Десятая глава»);

А. Н. Николюкин (Посвящение, глава Первая, I; глава Вторая);

H. A. Паньков (глава Первая, XXXVIII–LX);

Т. Г. Юрченко (глава Первая, VII–XI, XVII–XXXVII; глава Седьмая, Заметки о стихосложении; Эпилог переводчика).

Научный редактор выражает благодарность за консультации и помощь В. П. Балашову, Г. Н. Волошиной, М. Л. Гаспарову, Л. В. Дерюгиной, Р. И. Хлодовскому.

Список сокращений

Акад. 1937 — Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. VI. Евгений Онегин. Ред. Б. Томашевский. Л.: Академия наук СССР, 1937.

Акад. 1938 — Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. XIII. Переписка, 1815–1827. Ред. М. А. Цявловский. Л., Академия наук СССР, 1938 <на самом деле 1937>.

Акад. 1948 — Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. V. Поэмы. 1825–1833. Ред. С. М. Бонда. М.; Л.: Академия наук СССР, 1948.

«ЕО» — Евгений Онегин.

MA — Московский центральный архив [ныне РГАЛИ].

МБ — Ленинская библиотека. Москва [ныне РГБ].

ПБ — Публичная библиотека С.-Петербург, позднее Ленинград [ныне РНБ].

ПД — Пушкинский Дом. Ленинград [ИРЛИ].

Временник — Пушкин: Временник пушкинской комиссии. Т. I–VI. М., 1936–1941.

Сочинения 1936 — Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Под ред. Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского, Г. О. Винокура. М.; Л.: Academia, 1936–1938. Т. 1–6.

Сочинения 1949 — Пушкин A. C. Полное собрание сочинений. Т. V. Ред. Б. Томашевский. М.;Л.: Издательство Академии наук СССР, 1949 <на самом деле 1950>.

Сочинения 1957 — Пушкин A. C. Полное собрание сочинений. Т. V. Ред. Б. Томашевский. М.: Издательство Академии наук СССР, 1957.

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН Роман в стихах

Эпиграф к роману

Pêtri de vanité il avait encore plus de cette espèce d’orgueil qui fait avouer avec la même indifference les bonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment de supériorité, peut-être imaginaire.

Tiré d’une lettre particulière.


Pétri de vanité… <Проникнутый тщеславием…>. Поправки в рукописи ПБ 8 и инициалы «А.П.» вместо эпиграфа в рукописи ПД наводят нас на мысль, что цитата не подлинная — во всяком случае, в своей афористической концовке. Бесполезно размышлять, существовало ли когда-либо это «частное письмо», а если и существовало, то гадать, кто был его автором; однако для тех, кто склонен искать прототипы литературных персонажей и «действительную жизнь» в глухих тупиках искусства, я предлагаю некое направление бесплодного изыскания в комментарии к главе Первой, XLVI, 5–7.

Мысль снабдить легковесное повествование философским эпиграфом заимствована, очевидно, у Байрона. Для двух первых песен книги «Паломничество Чайльд-Гарольда. Роман» (Лондон, 1812) Байрон послал Р. Ч. Далласу (16 сент. 1811 г.) эпиграф, начинающийся: «Мир подобен книге, в которой прочитана лишь первая страница» и т. д. из «Космополита»[1] (Лондон, 1750, с. 1) Луи Шарля Фужере де Монброна.

Туманный эпиграф был в большой чести у английских писателей; он имел целью вызвать сокровенные ассоциации; и, конечно, Вальтер Скотт памятен как наиболее искусный сочинитель таких эпиграфов.

Слово «pétri» в метафорическом смысле (одержимый, проникнутый, состоящий из) не было редкостью в сочинениях французских писателей, служивших образцом для Пушкина. Лабрюйер в «Характерах, или Нравах нашего века» (1688) использовал «pétri» (которое в первом издании писалось «paistri» и «paitri») в главе «О светском обществе и об искусстве вести беседу» в записи 15 («Ils sont comme pétris de phrases» <«Они как бы состоят из фраз»>) и в записи 58 главы «О житейских благах»: «âmes sales, pétries de boue» <«низкие души, вылепленные из грязи»>). Вольтер в «Письме XLI» (1733) говорит, что стихи Жана Батиста Руссо «pétris d'erreurs, et de haine, et d'ennui» <«пронизаны ошибками, злобой и скукой»>, а в Песни III (1767) «Гражданской войны в Женеве» он упоминает Жана Жака Руссо, который «sombre énergumène… pétri d'orgeuil» <«мрачен, одержим…исполнен гордости»>, что почти совпадает с пушкинским выражением.

В «Замогильных записках» (1849–50) Шатобриан определяет себя: «aventureux et ordonné, passionné et méthodique… (androgyne bizarre pétri des sangs divers de ma mère et de mon père» <«отважный и любящий порядок, страстный и аккуратный… диковинный гермафродит, сочетающий в себе кровь своей матери и своего отца»> (написано в 1822 г., переработано в 1846 г.); и я обнаружил «pétri», по крайней мере, еще раз у того же писателя в «Рене» (1802 и 1805): «Mon coeur est naturellement pétri d'ennui et de misère» <«Moe сердце, конечно, пронизано скукой и страданием»>.

Следующее «pétri» в русской литературе (через полвека после Пушкина) встречается, в своем буквальном смысле, в знаменитой французской фразе, которую произносит страшный маленький мужик, в зловещем сне Анны Карениной («Анна Каренина», ч. IV, гл. 3).

Эпиграф к роману, я полагаю, может напоминать отрывок из произведения Никола де Мальбранша «Разыскания истины» (1674–75; видел издание 1712 г.), т. 1, кн. II, ч. III, гл. 5: «Люди, которые хвалят себя… [смотрят на] других как на последних в обществе… Но есть еще более странное тщеславие …описывать свои недостатки… Монтень кажется мне еще более гордым и тщеславным, когда он порицает себя, чем тогда, когда хвалит, потому что тщеславится своими недостатками, вместо того, чтобы стыдиться их; это невыносимая гордость… Я предпочитаю человека, стыдящегося и скрывающего свои проступки, тому, кто смело разглашает их» <пер. Е. В. Смеловой>.

Я также полагаю, что этот эпиграф заключает в себе если не прямое упоминание о Жане Жаке Руссо и его влиянии на образование, то хотя бы возможный отголосок споров той поры на эту тему. Ритм его не чужд цитате из Руссо в пушкинском примеч. 6 (к главе Первой, XXIV, 12). В памфлете, опубликованном в 1791 г. («Письмо к Члену [Менонвиллю] Национальной ассамблеи в ответ на некоторые возражения на его книгу о французских делах»), Эдмунд Бёрк, этот «многословный и оригинальный» оратор (как называет его Гиббон), так говорит о Руссо: «У нас в Англии был… основатель философии тщеславия… [у которого] были не принципы, а… тщеславие. Этот порок довел его почти что до помешательства. От этого странного ненормального тщеславия…». Но я продолжу во французском переводе («Lettre de M. Burke, à un membre de l'Assemblée Nationale de France», Paris, 1811), который Пушкин, возможно, видел: «Ce fixt cette… extravagante vanité qui [le] détermina… à publier une extravagante confession de ses faiblesses… et à chercher un nouveau genre de gloire, en mettant au jour ses vices bas et obscurs» <«To было… сумасбродное тщеславие решиться сделать нелепое признание в своих слабостях… и в том искать новый род славы, выставляя на обозрение свои низкие и мрачные пороки»>; и далее в оригинале: «Через него [Руссо] они [вожди революционной Франции] вселили в молодежь бесформенную, грубую, отвратительную, мрачную, ужасную смесь педантизма и бесстыдства».

В библиотеке Пушкина был разрезанный экземпляр книги Эдмунда Бёрка «Réflexions sur la révolution de France» (Париж, 1823) — анонимный перевод с английского «Размышлений о революции во Франции» (Лондон, 1790), «книги о французских делах», упомянутой в названии памфлета 1791 г.

Было бы, однако, напрасно искать в этих книгах источник пушкинского эпиграфа из Бёрка. Я возвожу его к «Общим и частным мыслям об оскудении, впервые представленным достопочтенному Уильяму Питту в месяце ноябре 1795 года». Фрагмент, в котором встречаются эти строки (курсив мой), гласит: «Если стоимость зерна не компенсирует стоимости труда… следует ожидать настоящего разорения сельского хозяйства. Ничто так не вредит точности суждения, как грубая, неразборчивая классификация, не учитывающая свойств предмета. Увеличьте уровень заработной платы, говорят те, кто определяет..». Я не представляю себе Пушкина, который, не зная английского (и будучи так же равнодушен к насекомым-паразитам в Англии, как к кузнечикам в России), читал бы сочинение сквайра Бёрка о репе и горохе. Можно предположить, что он нашел цитату в чьих-то выписках и, возможно, намеревался воспользоваться ею с целью намекнуть на тех, кто не делает различий между автором и его героями[2] — мысль, которая повторяется в главе Первой, LVI, где Пушкин стремится отметить отличие автора от протагониста во избежание обвинений в подражании Байрону, изобразившему в своих героях себя. Следует заметить, что Байрон, по свидетельству его биографов, получал удовольствие, посылая (из Венеции) дискредитирующие заметки о себе в парижские и венские газеты в надежде, что британская пресса может их перепечатать; он был прозван (герцогом де Брольи) «un fanfaron du vice» <«бахвалом порока»>, а это возвращает нас к эпиграфу романа.

Посвящение

   Не мысля гордый свѣтъ забавить,

   Вниманье дружбы возлюбя,

   Хотѣлъ бы я тебѣ представить

 4 Залогъ достойнѣе тебя,

   Достойнѣе души прекрасной,

   Святоисполненной мечты,

   Поэзіи живой и ясной,

 8 Высокихъ думъ и простоты;

   Но такъ и быть — рукой пристрастной

   Прими собранье пестрыхъ главъ,

   Полу-смѣшныхъ, полу-печальныхъ,

12 Простонародныхъ, идеальныхъ,

   Небрежный плодъ моихъ забавъ,

   Безсонницъ, легкихъ вдохновеній,

   Незрѣлыхъ и увядшихъ лѣтъ,

16 Ума холодныхъ наблюденій

   И сердца горестныхъ замѣтъ.


Порядок рифм: ababececdiidofof (здесь и далее гласные буквы означают женские рифмы). Размер: четырехстопный ямб. История публикации Посвящения (написано 29 дек. 1827 г., после выхода в свет трех глав «ЕО» и окончания шести) довольна любопытна.

Первое издание главы Первой (печатание окончено 7 февр. 1825 г., в продажу поступило девять дней спустя) было посвящено Пушкиным брату Льву («Посвящено брату Льву Сергеевичу Пушкину»). Лев Пушкин (1805–52), покидая Михайловское в первую неделю ноября 1824 г., взял копию главы Первой в С.–Петербург, чтобы напечатать ее там при содействии Плетнева (см. ниже). Лев Пушкин с увлечением занимался литературными делами поэта; но он был беспечен в денежных делах, и, хуже того, распространял рукописи стихов своего брата, декламируя их в обществе и позволяя поклонникам их переписывать. У него была великолепная память и художественное чутье. Летом 1825 г. Михайловский затворник начал ворчать и взорвался следующей весной. Баратынский делал все, что мог, чтобы оправдать «Левушку» (уменьшительное от «Лев»), но отношения Пушкина со своим беспутным младшим братом навсегда утратили первоначальную теплоту.

Гораздо более внимательным другом был Петр Плетнев (1792–1862), тихий ученый, исступленно преданный таланту и поэзии. В 1820-е годы он преподавал историю и литературу девицам и кадетам в различных учебных заведениях; в 1826 г. давал уроки в Зимнем дворце; с 1832 г. стал профессором русской словесности в Петербургском университете, а с 1840 г. — его ректором.

В конце октября 1824 г. Пушкин писал Плетневу из Михайловского в Петербург; в черновике этого письма (тетрадь 2370, л. 34) читаем:

«Ты издал дядю моего:

Творец Опасного соседа

Достоин очень был того,

Хотя покойная Беседа

И не жалела <? > лик его…[3]

Теперь издай [меня], приятель,

[Плоды] пустых моих трудов,

Но ради Феба, мой Плетнев,

Когда ты будешь свой издатель?

Беспечно и радостно полагаюсь на тебя в отношении моего Онегина! — Созови мой Ареопаг, ты, Ж<уковский>, Гнед<ич> и Дельвиг — от вас [четверых] ожидаю суда и с покорн<остью> при<му> его решение. Жалею, что нет между ва<ми> Бара<тынского>, говорят, он пишет [поэму]».

Первым в этом коротком стихотворении (четырехстопный ямб) упомянут Василий Пушкин (второстепенный поэт, 1767–1830), дядя Александра Пушкина со стороны отца. Его лучшее творение — названная здесь сатирическая поэма «Опасный сосед» (1811), герою которой Буянов у — человеку с сомнительной репутацией, предстояло появиться в «ЕО» (см. коммент. к главе Пятой, XXVI, 9 и XXXIX, 12) в качестве «двоюродного брата» нашего поэта и первого претендента на руку Татьяны (глава Седьмая, XXVI, 2). Далее упоминается литературная вражда между «новыми», или «западниками» (группа «Арзамас»), и «архаистами», или славянизирующими (группа «Беседа»), — вражда, которая, по существу, никак не сказалась на ходе русской словесности, но обнаружила отталкивающие вкусы с обеих сторон (см. коммент. к главе Восьмой, XIV, 13). Плетнев содействовал изданию стихов Василия Пушкина («Стихотворения», С.-Петербург, 1822), конечно, без «Опасного соседа».

Участие Плетнева проявилось следующим образом: в 1821 г. Вяземский в письме из подмосковного имения к своему петербургскому корреспонденту Александру Тургеневу просил его устроить по подписке издание стихов Василия Пушкина. Тургенев медлил, говоря (1 нояб. 1821 г), что ему «некогда садить цветы в нашей литературе. Надобно вырывать терние, да не и оттуда», и передал это дело Плетневу. Плетнев получил за свои усилия пятьсот рублей, но лишь к концу апреля 1822 г. (промедление, которое чуть не свело с ума бедного Василия Пушкина) было собрано достаточное число подписчиков — главным образом, благодаря дружеской помощи Вяземского, — чтобы начать печатание книги. Я не мог обнаружить, какие финансовые отношения были у Плетнева с Александром Пушкиным, однако он с искренним воодушевлением и бескорыстно взялся за публикацию главы Первой «ЕО», восторженно называя ее в письме к автору от 22 янв. 1825 г. «карманным зеркалом петербургской молодежи».

Пушкинисты обвиняют Плетнева, что он плохо держал корректуру и недостаточно сделал для посмертной славы Пушкина. Тем не менее, он был первым биографом поэта («Современник», X [1838]).

Посвящение впервые появилось в отдельном издании (ок. 1 февр. 1828 г.) глав Четвертой и Пятой, было адресовано «Петру Александровичу Плетневу» и имело дату «29 декабря 1827». Хотя оно предваряет только эти две главы, содержание его подразумевает все пять глав. Дружба, побудившая сделать такое посвящение, похоже, оставалась безоблачной даже после того, как прошел ее первый пыл, и есть все основания полагать, что Пушкин делал все от него зависящее, чтобы загладить свою вину перед Плетневым (см. ниже); но вообще говоря, посвящения имеют свойства становиться в тягость всем, кто имеет к ним отношение. В первом полном издании «ЕО» (23 марта 1833 г.) посвящение было перенесено — столь безжалостно — в конец книги (с. 268–69), в примечания, а в примеч. 23 говорилось: «Четвертая и пятая главы вышли в свет с следующим посвящением»… (далее было перепечатано посвящение). Затем, после временного пребывания в этом чистилище, посвящение вновь переместилось в начало романа, где заняло две ненумерованные страницы (VII и VIII) перед первой страницей второго полного и последнего прижизненного издания в шестнадцатую долю листа (январь 1837 г.) без каких-либо упоминаний Плетнева. Его злоключения на этом не кончились. Как мы можем судить по редкому экземпляру 1837 г., хранящемуся в Гарвардском университете (Bayard L. Kilgour, Jr., Collection, № 688, Houghton Library), в части тиража этого издания четвертый лист с Посвящением ошибочно помещен между с. 204 (которая оканчивается 9 строкой II строфы главы Седьмой) и с. 205.

Плетнев писал очень плохие стихи. В ужасной небольшой элегии — нескладной и жеманной, но в остальном безобидной, — которая появилась в журнале Александра Воейкова «Сын отечества» (VIII [1821]), Плетнев претендовал на выражение — от первого лица! — ностальгических чувств поэта Батюшкова (с которым лично не был знаком) в Риме. Тридцатичетырехлетний Константин Батюшков, незадолго перед тем вступивший в первую стадию психического расстройства, продолжавшегося еще тридцать четыре года вплоть до его смерти в 1855 г., оскорбился «элегией» гораздо сильнее, чем то случилось бы, будь он в здравом уме. Неудача, особенно огорчительная ввиду страстного восхищения Плетнева Батюшковым, была сурово оценена Пушкиным в его переписке. Он довольно резко упомянул о «бледеном как мертвец» слоге Плетнева в письме от 4 сент. 1822 г. Льву Пушкину, который «по ошибке» показал его доброму Плетневу. В ответ последний тотчас же направил Пушкину очень слабое, но весьма трогательное стихотворение (начинающееся «Я не сержусь на едкий твой упрек»), в котором выразил сомнение, сможет ли когда-либо он, Плетнев, сказать о своих друзьях-поэтах, с которыми его связывает «братство по искусству»:

«Мне в славе их участие дано;

Я буду жить бессмертием мне милых».

Напрасно жду. С любовию моей

К поэзии, в душе с тоской глубокой,

Быть может, я под бурей грозных дней

Склонюсь к земле, как тополь одинокий.

Из Петербурга Плетнев послал свое стихотворение Пушкину в Кишинев осенью 1822 г., и Пушкин в ответном письме (декабрь?), от которого до нас дошел лишь черновик, приложил все усилия, чтобы утешить страдающего любителя муз и приписать свои «легкомысленные строки» о стиле Плетнева «так называемой хандре», которой он бывает подвержен. «Не подумай однако, — продолжает Пушкин в своем черновике, — что я не умею ценить неоспоримого твоего дарования… Когда я в совершенной памяти — твоя гармония, поэтическая точность, благородство выражений, стройность, чистота в отделке стихов пленяют меня, как поэзия моих любимцев».

Посвящение Пушкина всего лишь стихотворное продолжение этих сказанных из лучших побуждений, но льстивых слов — и на целых пятнадцать лет этот альбатрос повис на шее нашего поэта.

Посвящение — не только благожелательное послание другу, которого надо утешить; в нем не только намечаются некоторые настроения и темы романа, но также предвосхищаются три структурообразующих приема, которые автор будет использовать на протяжении всего романа: 1) деепричастные обороты; 2) ряды определений и 3) перечисления.

Открывающие Посвящение деепричастные обороты, как нередко случается у Пушкина, пронизывают весь текст; места их присоединения не определены. Эти стихи могут быть поняты следующим образом: «Поскольку я не собираюсь забавлять свет и поскольку мой главный интерес — мнение моих друзей, я хотел бы предложить тебе нечто лучшее, чем это»; но придаточные предложения могут быть связаны с главным предложением и иначе: «Я хотел бы заботиться только о мнении моих друзей; тогда я смог бы предложить тебе нечто лучшее».

Первое четверостишие сопровождается далее определениями и перечнем, который я называю «классификацией»: «Мой дар должен бы стать более достойным тебя и твоей прекрасной души. Твоя душа состоит из: 1) святой мечты, 2) живой и ясной поэзии, 3) высоких дум и 4) простоты. Но все равно — прими собранье пестрых глав, которые [здесь следует определение дара]: 1) полусмешные, 2) полупечальные, 3) простонародные (или „реалистические“) и 4) идеальные. Этот дар является также небрежным плодом [здесь следует классификация]: 1) бессонниц, 2) легких вдохновений, 3) незрелых и увядших лет, 4) ума холодных наблюдений и 5) сердца горестных замет».

1 Прием начинать посвящение (или обращение) с отрицания весьма распространен. В Англии этот прием восходит к семнадцатому веку. Эпистолярное посвящение к поэме «Лето» (1727) Джеймса Томсона, обращенное к достопочтенному мистеру Додингтону (Джордж Бабб Додингтон, барон Мельком, 1691–1762), начинается подобным образом: «Не моя цель…».


4–5Залог… / души прекрасной. Фр. «gage… d'une belle âme» — обычный лирический галлицизм того времени. «Vous verrez quelle belle âme est ce Жуковский» <«Вы увидите, что за прекрасная душа этот Жуковский»>, — писал по-французски Пушкин Прасковье Осиповой 29 июля 1825 г.


6Святой исполненной мечты. Некоторые издатели имели склонность принять за последнюю волю забавную опечатку издания 1837 г. — слитное написание «святоисполненной» (невозможное словосочетание). Я подозреваю, что корректор (сам Пушкин?), заметив опечатку — «святои исполненной», поставил диакритический знак над «и» (й) столь грубо, что он коснулся последней буквы первого слова таким образом, что можно было воспринять его как соединение воедино обоих слов.


10Прими. «Принять» означает обычно «соглашаться», это включает в себя идею «взять», которая преобладает здесь.


11–17 Ср.: Джеймс Битти (1735–1803), письмо XIII к доктору Блеклоку 22 сент. 1766 г.: «Недавно я начал поэму [ „Менестрель“, 1771, 1774] в стиле Спенсера, его строфой. Я хочу дать в ней полный простор моим склонностям и сделать ее то шутливой, то возвышенной, то описательной, то сентиментальной, нежной или сапфической — как подскажет настроение» <пер. В. Левика> (Сэр Уильям Форбс. О жизни и сочинениях Джеймса Битти [изд. 2-е, Эдинбург, 1807] I, 113).

Байрон цитирует эти строки в своем предисловии к первым двум песням (февраль 1812 г.) «Чайльд-Гарольда», и это вполне совпадает с замыслом Пушкина. Во французском переводе «Чайльд-Гарольда», выполненном Пишо (1822), это место читается: «…en passant tour à tour du ton plaisant au pathétique, du descriptif au sentimental, et du tendre au satirique, selon le caprice de mon humeur» (Œuvres de Lord Byron. [1822], vol. II).


15, 17лет… замет. Улучшенный вариант строк Е. Баратынского из поэмы «Пиры» (1821):

Собранье пламенных замет

Богатой жизни юных лет.

Здесь есть и более любопытный, хотя более слабый отголосок, — а именно двух строк (7–8) из 23-строчного стихотворения К. Батюшкова «К друзьям», опубликованного в качестве посвящения ко второй части (октябрь 1817 г.) его «Опытов в стихах и прозе»:

Историю моих страстей,

Ума и сердца заблуженья.

Глава Первая

Эпиграф

И жить торопится и чувствовать спѣшитъ.

К. Вяземскій.


К. Вяземский. Князь Петр Вяземский (1792–1878) — поэт второго ряда, находившийся под губительным воздействием французского рифмоплета Пьера Жана Беранже; несмотря на это, он прекрасно владел словом, обладал хорошим прозаическим стилем, был блистательным (но не всегда надежным) мемуаристом, критиком и острословом. Пушкин его очень любил и состязался с ним в непристойных метафорах (см. их письма). Он был приверженцем Карамзина, крестником Разума, поборником Романтизма и ирландцем со стороны матери (О'Рили).

Вяземский, будучи первым, кому Пушкин сообщил (4 нояб. 1823 г.), что пишет «ЕО», сыграл при этом замечательно завидную роль: его имя значится в начале романа (эпиграф из его «Первого снега», строка 76; см. также главу Пятую, III, где Вяземский сопоставляется с Баратынским); о нем напоминает игра слов при описании путешествия Татьяны в Москву (см. примеч. 42 Пушкина и мои коммент. к главе Седьмой, XXXIV, 1 о Мак-Еве); а затем как доверенное лицо автора Вяземский приходит на помощь Татьяне в Москве во время одного скучного раута (см. коммент. к главе Седьмой, XLIX, 10).

«Первый снег» (написан в 1816–19 г., опубл. в 1822 г.[4]) состоит из 105 свободно рифмуемых строк шестистопного ямба. Пусть приветствует весну «нежный баловень» Юга, где «тень душистее, красноречивей воды»; я «сын пасмурных небес» Севера, «обыкший к свисту вьюг», и я «приветствую первый снег» — такова суть начала стихотворения. Далее следует описание «скучной осени», а затем волшебницы зимы: «Лазурью светлою горят небес вершины; / Блестящей скатертью подернулись долины; / Там темный изумруд, посыпав серебром, / На мрачной сосне он разрисовал узоры… / Цепями льдистыми покорный пруд скован / И синим зеркалом сравнялся в берегах». Эти образы повторены Пушкиным, но гораздо ярче, в 1826 г. («ЕО», глава Пятая, I) и особенно в 1829 г. («Зимнее утро», стихотворение, написанное четырехстопным ямбом). Все это занимает первую треть стихотворения Вяземского. Затем следует описание смелых конькобежцев, празднующих «зимы ожиданный возврат» (ср.: «ЕО», глава Четвертая, XLII, конец 1825 г.); далее мимолетное впечатление от охоты на зайца («взор нетерпеливый / Допрашивает след добычи торопливой») и иное — румяные щеки красавицы младой алеют на морозе (оба образа нашли отзвук в написанном александринами стихотворении Пушкина «Зима», 1829). Прогулка в санях (упомянутая в «ЕО», глава Пятая, III, 5–11) сравнивается (строки 75–76) с бегом юности:

По жизни так скользит горячность молодая,

И жить торопится, и чувствовать спешит!

(Стихотворение, повторяю, написано шестистопным ямбом, но все, что превышает восемь или десять слогов, заставляет переводчика перегружать эти строки пустыми словами. Первая строка вызвала критику Шишкова — см. коммент. к главе Восьмой, XIV, 13, — как галлицизм: «ainsi glisse la jeune ardeur»; вторую строку Пушкин использовал как эпиграф к своей главе).

Вяземский продолжает: «Счастливые лета!… Но что я говорю? [псевдоклассический галлицизм: „que dis-je“]… И самая любовь, нам изменив… Но в памяти души живут души утраты… [и с этим тайным воспоминанием я клянусь всегда приветствовать — не тебя „красивая весна“, а тебя]:

О первенец зимы, блестящей и угрюмой!

Снег первый, наших нив о девственная ткань!»

[строки 104–105].

Язык стихотворения пышен, отчасти архаичен и изобилует характерными чертами, которые позволяют немедленно отличить манеру выражения Вяземского от бесцветного языка современников, подражателей Пушкина (хотя в поэтическом отношении Вяземский был действительно слабее, скажем, Батюшкова). Кажется, как будто смотришь сквозь увеличительное, однако мутное стекло. Следует заметить, что Пушкин, беря эпиграф, обратился к последней, философской, части стихотворения, но имел в виду центральную, изобразительную его часть, когда намекал на это стихотворение в главе Пятой, III (см. коммент. к главе Пятой, III, 6).

Вяземский из Москвы послал Пушкину в Кишинев копию «Первого снега» (Пушкин знал его с апреля 1820 г. по рукописи) лишь за пару месяцев до написания первой строфы «ЕО».

I

   «Мой дядя самыхъ честныхъ правилъ,

   «Когда не вшутку занемогъ,

   «Онъ уважать себя заставилъ,

 4 «И лучше выдумать не могъ;

   «Его примѣръ другимъ наука:

   «Но, Боже мой, какая скука

   «Съ больнымъ сидѣть и день, и ночь,

 8 «Не отходя ни шагу прочь!

   «Какое низкое коварство

   «Полуживаго забавлять,

   «Ему подушки поправлять,

12 «Печально подносить лѣкарство,

   «Вздыхать и думать про себя:

   «Когда же чортъ возметъ тебя!»


1Мой дядя самых честных правил. Это не самое благоприятное начало с точки зрения переводчика, и следует обратить внимание на некоторые реальные обстоятельства, прежде чем мы продолжим.

В 1823 г. у Пушкина не было соперников в стане «новых» (существовало огромное различие между ним и, скажем, Жуковским, Батюшковым и Баратынским — группой второстепенных поэтов, наделенных примерно равным талантом, незаметно переходящих в следующую категорию откровенно второсортных поэтов: Вяземский, Козлов, Языков и др.); но около 1820 г. у него был, по крайней мере, один соперник в стане «архаистов» — Иван Крылов (1769–1844), великий баснописец.

В любопытном прозаическом отрывке (тетрадь 2370, л. 46 и 47) — «воображаемом разговоре» автора с царем (Александром I, период правления 1801–25), набросанном нашим поэтом зимой 1824 г. во время ссылки в Михайловское (9 авг. 1824 г. — 4 сент. 1826 г.), автор произносит следующие слова: «Онегин [глава Первая] печатается: буду иметь честь отправить два экз. в библиотеку вашего Величества к Ив. Андр. Крылову» (с 1810 г. Крылов имел синекуру при петербургской Публичной библиотеке). Первая строка «ЕО» представляет собой (что известно, как я заметил, русским комментаторам) отголосок четвертой строки басни Крылова «Осел и мужик», написанной в 1818 г. и опубликованной в 1819 г. («Басни», кн. VI, с. 77). В начале 1819 г. Пушкин слышал в Петербурге, как тучный поэт с изумительным юмором и жаром читал эту басню в доме известного мецената Алексея Оленина (1763–1843). В тот памятный вечер, завершившийся играми в гостиной, двадцатилетний Пушкин, едва ли заметил дочь Оленина Аннету (1808–88), за которой в дальнейшем он ухаживал так страстно и так несчастливо в 1828 г. Однако он познакомился там с племянницей жены Оленина Анной Керн, урожденной Полторацкой (1800–79); ей при второй встрече (в псковской деревне в июле 1825 г.) поэт посвятит знаменитое стихотворение «Я помню чудное мгновенье», вложив его в неразрезанный экземпляр отдельного издания главы Первой «ЕО» (см. коммент. к главе Пятой, XXXII, 11) и подарив в обмен на веточку гелиотропа с ее груди.

Четвертая строка басни Крылова звучит: «Осел был самых честных правил». Когда мужик нанял его стеречь огород, осел не поживился с него ни листочком капусты; но так скакал по грядкам, что разорил весь огород, и за это был избит хозяином дубиной: глупость не должна браться за важные дела; не прав, однако, и тот, кто поручает ослу стеречь огород.


1–2 Смысл первых двух строк будет ясен, если вместо запятой, разделяющей эти строки, поставить двоеточие; иначе усердный переводчик может ошибиться. Так, в целом точный прозаический перевод Тургенева — Виардо (1863) открывается ошибкой: «Dès qu'il tombe sérieusement malade, mon oncle professe les principes les plus moraux»

<«С тех пор как мой дядя серьезно занемог, он стал исповедовать самые нравственные принципы»>.


1–5 Первые пять строк главы Первой мучительно темны. Я утверждаю, что это было сознательно сделано нашим поэтом, чтобы начать повествование туманно, а затем постепенно освободиться от первоначальной туманности.

В первую неделю мая 1820 г. двадцатипятилетний Евгений Онегин получает письмо от управителя своего дяди о том, что старик при смерти (см. LII). Евгений стремглав покидает С.-Петербург и скачет в деревню дяди, расположенную к югу от столицы. На основе некоторых путевых данных (рассмотренных в моих комментариях к путешествию Лариных в главе Седьмой, XXXV и XXXVII) я думаю, что четыре имения («Онегино», «Ларино», Красногорье и местообитание Зарецкого) были расположены между 56 и 57 параллелями (широта Питерсберга, Аляска). Другими словами, имение, которое наследовал Евгений, когда прибыл туда, находится, по моим расчетам, на границе бывшей Тверской и Смоленской губерний, около двухсот миль западнее Москвы, т. е. на полпути между Москвой и деревней Пушкина Михайловское (Псковская губерния, Опочецкий уезд), и около 250 миль к югу от С.-Петербурга — расстояние, которое Евгений, не жалея денег на кучеров и станционных смотрителей и меняя лошадей каждые десять миль или вроде того, мог покрыть за день или два.

Мы знакомимся с ним, когда он находится в дороге. Первая строфа дает представление о его сонных размышлениях, туманных и обрывочных: «Мой дядя… честный человек… Крыловский осел честных правил… un parfait honnête homme… истинный дворянин, но в конце концов дурак… заставил уважать себя только теперь, когда не в шутку занемог… il ne pouvait trouver mieux!.. это все, что он придумал ради всеобщего уважения… слишком поздно… другим наука… я тоже могу так кончить…».

Таков, думается мне, внутренний монолог Онегина; он определяет особый настрой второй части этой строфы. Онегина минует тяжелое испытание сидеть с больным, о чем он обреченно размышлял с таким отвращением: его честный дядя оказался даже более «honnête homme или honnête âne» <«честный осел»>, чем думал его циничный племянник. Правила поведения предписывают тихий уход. Как мы узнаем из самых беззаботных строф, когда-либо написанных о смерти (глава Первая, LIII), дядя Сава (имя в черновиках, которое, я думаю, принадлежит ему) никогда бы не позволил себе наслаждаться тем уважением, которое в древней драме о наследовании было предопределено ему литературной традицией, восходящей, по крайней мере, к временам Рима.

То и дело при чтении этих первых строк у читателя возникает странное ощущение переклички с «мой дядя… человек безукоризненной прямоты и честности» из 21 главы «Жизни и мнений Тристрама Шенди, джентльмена» Стерна (1759; Пушкин читал эту книгу во французском переводе, сделанном «par une société de gens de lettres» <«обществом литераторов»> в 1818 г. в Париже), или с «женщиной строгих принципов» в «Беппо» Байрона (1818, XXVI, 7; место, которое Пишо перевел в 1820 г.: «une personne ayant des principes très-sévères»), или с началом XXXV строфы в первой песни «Дон Жуана» (1819): «Дон Хосе был славный малый» (что Пишо перевел в 1820 г.: «C'était un brave homme que don Jose»), или с интонацией «Дон Жуана», I, LXVII, 4: «Конечно, этот метод всех умней» (в переводе Пишо: «c'était ce qu'elle avait de mieux à faire»). Поиски сходств могут довести комментаторов до умопомешательства; однако нет сомнения, что Пушкин, хотя и не владел английским языком в 1820–25 гг., благодаря своему поэтическому чутью сумел различить в Пишо, неумело нарядившегося под лорда Байрона, сквозь пишотовы банальности и пересказы не фальцет французского переводчика, а баритон Байрона. Полнее о знании Пушкиным Байрона и о неспособности освоить азы английского языка см. мои коммент. к строфе XXXVIII главы Первой.

Любопытно сравнить следующие отрывки:

«Евгений Онегин», глава Первая, I, 1–5 (1823):

Мой Дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Его пример другим наука…

«Моя родословная», восьмистишие VI, строки 41–45 (1830):

Упрямства дух нам всем подгадил:

В родню свою неукротим,

С Петром мой пращур не поладил

И был за то повешен им.

Его пример будь нам наукой…

«Моя родословная», 84-строчное стихотворение, написанное четырехстопным ямбом с чередующейся рифмой, состоит из восьми восьмистиший и Post scriptum из пяти четверостиший; оно было сочинено Пушкиным 16 окт. и 3 дек. 1830 г., вскоре после окончания первого варианта главы Восьмой «ЕО». Стихотворение вызвано грубой статьей Фаддея Булгарина в «Северной пчеле», в которой этот критик высмеивал живой интерес Пушкина к его «шестисотлетней» дворянской родословной и к его африканскому происхождению. Интонации 41–45 строк имеют странное сходство с «ЕО» (глава Первая, I, 1–5) при аналогичной женской рифме во второй и четвертой строках («ЕО»: «правил — заставил»; «Родословная»: «подгадил — поладил») и почти целиком совпадают пятые строки.

Почему наш поэт выбрал в «Моей родословной» в качестве подражания пошлое стихотворение Беранже «Простолюдин» (1815) с его припевом: «Je suis vilain et très vilain» <«Простолюдин я, — да, простолюдин»>? Это можно объяснить лишь привычкой Пушкина забавы ради заимствовать у посредственности.


14 Занятно, что первые строфы «ЕО» и «Дон Жуана» заканчиваются упоминанием черта. Пишо (1820 и 1823) перевел: «Envoyé au diable un peu avant son temps» («Досрочно к черту угодил» — «Дон Жуан», I, 1, 8).

Пушкин написал первую строфу 9 мая 1823 г. и к этому времени он, вероятно, видел французский перевод первых двух песен «Дон Жуана» в издании 1820 г. И уж, конечно, читал его к лету 1824 г., когда покидал Одессу.

II

   Такъ думалъ молодой повѣса,

   Летя въ пыли на почтовыхъ,

   Всевышней волею Зевеса

 4 Наслѣдникъ всѣхъ своихъ родныхъ. —

   Друзья Людмилы и Руслана!

   Съ героемъ моего романа

   Безъ предисловій сей же часъ

 8 Позвольте познакомить васъ:

   Онѣгинъ, добрый мой пріятель,

   Родился на брегахъ Невы,

   Гдѣ, можетъ быть, родились вы,

12 Или блистали, мой читатель!

   Тамъ нѣкогда гулялъ и я:

   Но вреденъ сѣверъ для меня.


1 Ср. начало «Мельмота Скитальца» (1820) Ч. Р. Метьюрина (см. коммент. к главе Третьей, XII, 9): «Осенью 1816 года Джон Мельмот, студент Дублинского Тринити колледжа, поехал к умирающему дяде, средоточию всех его надежд на независимое положение в свете» <пер. А. М. Шадрина>. Этот «одинокий пассажир почтовой кареты» — «единственный наследник состояния своего дяди». Пушкин читал «Мельмота» — «по Матюрину» — в «свободном» французском переложении Жана Коэна (Париж, 1821), из-за которого четыре поколения французских писателей, цитировавших английского автора романа, искажали его имя.


2 Молодой повеса летит на «почтовых». Приметьте ударение: «почтова́я (лошадь)», но «почто́вая проза» (глава Третья, XXVI, 14). Однако далее, говоря о почтовых лошадях (глава Седьмая, XXXV, 11), Пушкин перенес ударение на второй слог.


3 Живое звучание «в» («Всевышней волею Зевеса») несколько скрашивает неприятное галльское клише («par le suprême vouloir» <«по высшей воле»>). Пушкин уже использовал такое ироикомическое выражение («всевышней благостью Зевеса») в 1815 г. — в мадригале баронессе Марии Дельвиг, сестре своего однокашника по Лицею. Кажущаяся неловко-тяжеловатой рифма «повеса — Зевеса» попросту заимствована из большой поэмы Василия Майкова «Елисей» (1771), где встречается в строках 525–26 песни I. В 1825 г. это заимствование было очевиднее и забавнее, чем ныне, когда «Елисея» помнят лишь несколько ученых.


5Друзья Людмилы и Руслана! Ссылки Пушкина на собственные сочинения в «ЕО» исполнены смысла. Здесь аллюзия на его первое крупное сочинение — пародийную эпическую поэму «Руслан и Людмила: Поэма в шести песнях» (С.-Петербург, [10 августа], 1820). В этой живой волшебной сказке, кипящей свободно рифмованными четырехстопными ямбами, описаны приключения шутливо, на галльский манер преображенных рыцарей, девиц и колдунов в «игрушечном» Киеве. В ней несравнимо более ощутимо влияние французской поэзии и французских подражаний итальянским любовным романам, чем русского фольклора, но чистота языка и живость, яркость разговорных модуляций делают ее — исторически — первым русским шедевром в повествовательном жанре.


8Позвольте познакомить вас. По-английски подобная конструкция («позвольте мне познакомить вас с…») предполагает знакомство скорее с явлением, событием, нежели человеком, но Пушкин имеет в виду именно человека.


9Онегин (в старой орфографии «Онѣгинъ»). Источник происхождения имени — название русской реки «Онега», текущей из озера Лача в Онежскую губу Белого моря; в Олонецкой губернии существует Онежское озеро.


13гулял. «Гулять» означает не только «бродить», «слоняться», но также и «кутить». По окончании Лицея с июня 1817 г. до начала мая 1820 г. Пушкин кутил напропалую в Петербурге (с перерывами в 1817 г. ив 1819 г. на короткие летние поездки в имение матери Михайловское в Псковской губернии). См. коммент. к главе Первой, LV, 12.


14 Пушкин часто намекает на личные и политические обстоятельства, говоря о географии, временах года и метеорологии.

Бессарабия, упоминаемая в пушкинском примеч. I, — это область между реками Днестр и Прут, с фортами Хотин, Аккерман, Измаил и др.; ее главный город — Кишинев. Если Хотин в некотором смысле — колыбель русского четырехстопного ямба, то Кишинев — родина величайшей написанной этим размером поэмы. Там 9 мая 1823 г. Пушкин начал свой роман, доработав и завершив через девятнадцать дней первые строфы. В Акад. 1937 (с. 2) опубликовано факсимиле черновика первых двух строф (тетрадь 2369, л. 4 об.). В верхней части страницы наш поэт поставил две даты, отделенные друг от друга точкой, причем первая дата написана крупнее и цифра несколько раз энергично обведена, вторая дата — подчеркнута:

9 мая. 28 мая ночью.

Сочиняя эти две строфы, Пушкин ретроспективно синхронизировал свое изгнание с «Севера» — ровно тремя годами раньше — с отъездом Онегина в деревню. После трех с половиной лет у них вновь будет короткая встреча в конце «1823 г.» в Одессе.

30 апр. 1823 г., за несколько дней до того, как Пушкин начал «ЕО» в Бессарабии, Вяземский из Москвы писал Александру Тургеневу в Петербург: «На днях получил я письмо от Беса-Арабского Пушкина», — каламбур, обыгрывающий прилагательное «бессарабский». Эпитет должен был быть, конечно, «арапский» — производное от «арапа» (намек на эфиопское происхождение Пушкина), а не «арабский» — от «араба».

III

   Служивъ отлично, благородно,

   Долгами жилъ его отецъ;

   Давалъ три бала ежегодно,

 4 И промотался наконецъ.

   Судьба Евгенія хранила:

   Сперва Madame за нимъ ходила,

   Потомъ Monsieur ее смѣнилъ.

 8 Ребенокъ былъ рѣзовъ, но милъ.

   Monsieur l’Abbé, Французъ убогой,

   Чтобъ не измучилось дитя,

   Училъ его всему, шутя,

12 Не докучалъ моралью строгой;

   Слегка за шалости бранилъ,

   И въ Лѣтній садъ гулять водилъ.


1Служив. В этом случае я прямо следовал грамматике, чтобы перевод звучал на современный слух как совершенная форма, тождественная русскому «прослужив», вместо протяженного во времени «служа». Возможно, я излишне вдаюсь в мелочи, но не могу удержаться от предположения, что Пушкин на самом деле имел в виду не то, что покойный отец Онегина наделал долгов после того, как оставил гражданскую службу (на эту мысль наводит совершенная форма глагола), а что он одновременно служил, делал долги и давал балы.


2отлично, благородно. Запятая разделяет два слова в черновике (2369, л. 5) и в переписанном набело варианте (ПБ 8). В изданиях 1833 и 1837 гг. дано также «отлично, благородно». Но в изданиях 1825 и 1829 гг. запятая опущена, и современным издателям трудно противостоять искушению последовать примеру Н. Лернера[5]: он распознал юмор архаического выражения («отлично благородно», встречающегося, например, в официальных документах той эпохи), основанный именно на отсутствии запятой и указывающий на то, что благородный джентльмен, очевидно, не брал (в отличие от других чиновников) взяток, отсюда — его долги. В Акад. 1937 пошли на компромисс — объединили слова дефисом.


4промотался. Ср. французский глагол «escamoter».

В рукописной заметке 1835 г. Пушкин тщательно подсчитал, что отец Байрона за два года промотал — из расчета 25 рублей за фунт стерлингов — 587 500 рублей. Это была приблизительно сумма, которую друг Пушкина Вяземский двадцати с лишним лет проиграл в карты, и в три раза большая той, что задолжал Пушкин разным кредиторам ко времени своей смерти (1837).

О финансовых операциях старшего Онегина см. также строфу VII, 13–14.


5Евгения (рифмуется с рекой Аллегейни); имя Онегина, данное ему при крещении, Пушкину легко рифмовать с существительными, имеющими окончание: «-ений». «Евгений» также рифмуется со словом «гений». Фамилия «Онегин» не имеет рифмы в русском языке.


6–14 Домашних учителей Пушкина, поочередно трех французов в первое десятилетие его жизни, звали Монфор (или Монтфор, либо граф де Монтфор), Русло и Шедель. Был у него также и русский учитель с немецким именем — Шиллер. У его сестры одно время (до 1809 г.) была английская гувернантка, мисс или миссис Белли, очевидно, родственница Джона Белли (Бейли), преподававшего английский язык в Московском университете; если она и дала Пушкину несколько уроков, к 1820 г. он их совершенно забыл. Православный дьякон, отец Александр Беликов, учил его арифметике. Как-то возник план, еще до того как Пушкин был записан в Лицей (основанный 12 авг. 1810 г. Александром I и открытый 19 окт. 1811 г. в Царском Селе; см. коммент. к главе Восьмой, 1), отдать его в иезуитскую школу-пансион в С.-Петербурге; там учились Вяземский и многие другие видные люди России. В 1815 г. школу обвинили в намерении обратить учеников из православной веры в римскую, вместо того чтобы те учили только Вергилия и Расина. В декабре 1815 г. иезуиты были высланы из С.-Петербурга и из Москвы, а через пять лет вообще из России.

В конце восемнадцатого века, в период перемен и кровопролитий во Франции, многие выбитые из колеи французы покидали родину, чтобы получить малоподходящую должность гувернанток и домашних учителей в дебрях России. Русские дворяне, в большинстве своем православные, вполне оправданно стремясь дать детям модное поверхностное знание французской культуры, особенно не задумывались, нанимая учителями иезуитских священников. Эти бедные «outchitels» (фр.) часто попадали в переплет. По рассказу Пушкина (в письме невесте от 30 сент. 1830 г.), творческое воображение которого творило с семейной традицией чудеса, его дед по отцовской линии — Лев (1723–90), вспыльчивый помещик (отличавшийся дикой ревностью, как и прадедушка Пушкина по материнской линии — Абрам Ганнибал), заподозрив обитавшего в его доме французского учителя аббата Никола в том, что он — любовник его жены, без церемоний повесил того на заднем дворе пушкинского поместья — Болдино.

Во времена Пушкина французских гувернанток благородного происхождения называли «мадам» (даже если они были не замужем) или «мамзель». Ср. в его повести «Барышня-крестьянка»: у дочери русского помещика была английская «мадам, мисс Жаксон, сорокалетняя чопорная девица».

Предположение, что «l'Abbé» могло означать фамилию, опровергается записью в черновике (2369, л. 5): «мосье l'abbé».


8резов, но мил. У Байрона в «Дон Жуане», I, L, 1–3:

…он был ребенок очень милый…

И даже по ребячеству шалил…

<Пер. Т. Гнедич>.

Пишо (1823) бледно переводит: «Сын Инес был очаровательный ребенок… в детстве несколько резов и шаловлив…».

Примечательно, что именная часть составного сказуемого — резо́в — с ударением, перенесенным на последний слог, делает эпитет сильнее, выразительнее, чем основная форма прилагательного — резвый, обычно означающего «живой», «игривый», «веселый», «подвижный», «бойкий» (последнее я использовал для передачи кажущейся крайне лукавой, а на самом деле совершенно невинной интонации слов «Ольга резвая», сказанных Онегиным о невесте Ленского в главе Четвертой, XLVIII, 2).


9француз убогой. Прилагательное, одновременно сочетающее в себе понятия — бедности, покорности, ничтожности, заурядности[6].


11шутя. Его приемы кажутся не столь остроумными, как у наставника Бенжамена Констана, учившего своего подопечного греческому простым способом: будто они вместе придумывали новый язык.


14Летний сад. Le Jardin d'Eté — общественный парк на набережной Невы — с аллеями тенистых, облюбованных воронами деревьев (привезенных из-за границы вязов и дубов) и безносых статуй греческих богов (сделанных в Италии); там, сто лет спустя, гулял с учителем и я.

IV

   Когда же юности мятежной

   Пришла Евгенію пора,

   Пора надеждъ и грусти нѣжной:

 4 Monsieur прогнали со двора.

   Вотъ мой Онѣгинъ на свободѣ;

   Остриженъ по послѣдней модѣ;

   Какъ Dandy Лондонскій, одѣтъ:

 8 И наконецъ увидѣлъ свѣтъ.

   Онъ по-Французски совершенно

   Могъ изъясняться и писалъ;

   Легко мазурку танцовалъ,

12 И кланялся не принужденно:

   Чего жъ вамъ больше? Свѣтъ рѣшилъ,

   Что онъ уменъ и очень милъ.


1 Французское клише; ср. «Послание о доводах против поощрения искусств и словесности» (1761) Жака Делиля:

Dans l'âge turbulent des passions humaines

Lorsqu'un fleuve de feu bouillonne dans nos veines…

<B мятежный век людских страстей,

Когда огненный поток кипит в наших жилах… >.

Русское «кипит», адекватное французскому «bouillonne», далее встречается несколько раз (например, глава Первая, XXXIII, 8: «кипящей младости моей»).

Онегин родился в 1795 г. и завершил учебу не позднее 1811–12 гг., приблизительно в то время, когда Пушкин начал учиться в только что основанном Лицее. Между Онегиным и Пушкиным — 4 года разницы. Ключи к этим датам в главах: Четвертой, IX, 13; Восьмой, XII, 11 и в предисловии к отдельному изданию главы Первой.


4прогнали со двора. Самое близкое по смыслу значение русского слова «двор» в этом контексте «дом», «старое имение», «гнездо».


6 Либеральная французская мода, например, стрижка à la Титус (короткие с гладкими, ровными прядями), проникла в Россию сразу после отмены различных нелепых ограничений, касавшихся одежды и внешности, навязанных своим подданным царем Павлом (задушенным группой недовольных им придворных мартовской ночью 1801 г.).

В 1812–13 гг. у европейских денди в моде были короткие лохматые волосы, «приобретавшие намеренно небрежный вид после двух часов работы над ними», — пишет У. М. Прэд о прическе денди былых времен («О парикмахерском ремесле» в «The Etonian», I [1820], 212).


7Dandy лондонский. Слово «dandy», напечатанное по-английски, Пушкин сопроводил примеч. 2: «Dandy, франт». В черновике своих примечаний к изданию 1833 г. он добавил определение «un merveilleux» <«великолепный»>.

Слово, возникшее на шотландской границе около 1775 г., было в моде в Лондоне с 1810 по 1820 г. и означало «щеголь», «франт» («шикарные дети Метрополии», — как курьезно заметил Эган в кн. II, гл. I нижеупомянутого сочинения). Пишо в примечании к своему «переводу» (1820) «Беппо» Байрона, LII, неточно определяет понятие «денди» как «английский щеголь».

Пирс Эган в книге «Жизнь в Лондоне», кн. I, гл. 3, так описывает родословную лондонского денди: «Денди был зачат Тщеславием от Жеманства — его матери, Щеголиха или Франтиха — его бабушка, Бездельница — его прабабушка, Пустозвонка, Притворщица — его прапрабабушка, шутиха и пижонка, а его самый ранний предок — Дурак».

Эпоха денди «Красавчика» Браммела в Лондоне длилась с 1800 до 1816 г.; в онегинские времена он все еще вел элегантную жизнь в Кале. Его биограф — капитан Уильям Джесс писал в Лондоне в 1840-е годы, когда на смену понятию «денди» пришло понятие «тигр» <«ярко одетый мот»>: «Если, насколько я понимаю, броские причуды в одежде — такие, например, как избыточные ватные и прочие набивки, штаны, сшитые из такого количества ткани, что хватит еще на куртку или пальто, воротнички рубашек, отпиливающие уши того, кто их носит, и углы воротничков, угрожающие выколоть ему глаза… составляют понятие дендизма, не подлежит сомнению — Браммел не был денди. Он был „красавчиком“… Его главная цель — избегать всего броского»[7]. Онегин тоже был «красавчиком», не денди (см. также коммент. к главе Первой, XXVII, 14).


8увидел свет. «Свет» в этом контексте означает «le monde», «le beau monde», «le grand monde» <«большой свет»>, «фешенебельный свет», «блестящий свет», «высшее общество» — целый букет синонимов.

Ср. у Поупа: «Мой единственный сын, он увидит у меня Свет: / Его французский совершенен…» («Подражание Горацию», кн. II, послание II).

Ср. у Байрона «Дон Жуан», XII, LVI, 1–2:

Мой Дон Жуан, как мы упомянули,

В изысканное общество попал.

Хоть микрокосм, встающий на ходули,

Сей высший свет, по сути дела, мал.

<Пер. Т. Гнедич>.

Ср. у Эгана: «Преимущества, вытекающие из „видения Света“… пробудили любопытство нашего Героя» («Жизнь в Лондоне», кн. II, т. 3).


10писал. Небольшая синтаксическая неправильность в тексте — вольность, которую английское прошедшее время чрезмерно утрирует.


12непринужденно; V, 9; Без принужденья; V, 7 и 11: Ученый малый, С ученым видом знатока. Повторение одних и тех же эпитетов в непосредственной близости друг от друга характерно для русской литературы девятнадцатого века с ее сравнительно малым словарным запасом и юным презрением к элегантным синонимам.


14Что он умен и очень мил. Буквальный английский перевод кажется мне слишком современным. «Мил», использованное Пушкиным в предшествующей строфе («резов, но мил»), идентично французскому «gentil». «Le monde décida qu'il était spirituel et très gentil».

V

   Мы всѣ учились понемногу,

   Чему нибудь и какъ нибудь:

   Такъ воспитаньемъ, слава Богу,

 4 У насъ немудрено блеснуть.

   Онѣгинъ былъ, по мнѣнью многихъ

   (Судей рѣшительныхъ и строгихъ),

   Ученый малый, но педантъ.

 8 Имѣлъ онъ счастливый талантъ

   Безъ принужденья въ разговорѣ

   Коснуться до всего слегка,

   Съ ученымъ видомъ знатока

12 Хранить молчанье въ важномъ спорѣ,

   И возбуждать улыбку дамъ

   Огнемъ нежданыхъ эпиграммъ.


1–2Мы все учились понемногу, / Чему-нибудь и как-нибудь. Парафраз этих двух строк, которые трудно перевести, не обедняя или не обогащая их смысл, мог бы быть: «Все мы учились без какой-либо определенной цели вещам случайным по существу и по форме», или проще: «Мы учили старое по-старому».

Все описание беспорядочного образования Онегина (глава Первая, III–VII) по своей легковесной манере подобно описанию в «Дон Жуане» Байрона, I, XXXVIII–LIII, особенно LIII, 5–6: «Да, я учился там, познания впивая, / Какие — все равно…» <пер. Г. Шенгели>. Пишо (1820): «Je crois bien que c'est là que j'appris, comme tout le monde, certaines choses — peu importe».

Текст Пушкина также причудливым образом похож на строки, которые он не мог в то время знать — из посредственного произведения Ульрика Гюттенгера «Артюр» (1836)[8]: «Я небрежно завершил воспитание, слишком небрежное» (ч. I, гл. 3).

Артюр, по совпадению, один из кузенов Онегина, подобно Чаадаеву (см. коммент. к главе Первой, XXV, 5), нашедший лекарство от сплина в римско-католической вере.


7Ученый малый, но педант. Одна из разновидностей педанта — человек, которому нравится высказывать, провозглашать, если не навязывать, свои мнения, с большой доскональностью и точностью деталей.

Слово (итал. «pedante», использовалось Монтенем, ок. 1580 г., «un pedante») первоначально означало «учитель» (и было, вероятно, связано со словом «педагог») — тип, который был высмеян в фарсах. В этом смысле его использовал Шекспир, а также в России восемнадцатого века Денис Фонвизин и другие (также в глагольной форме «педантствовать» — навязывать свое мнение и пустословить). В девятнадцатом столетии слово обретает различные дополнительные значения, вроде «тот, кто знает книги лучше, чем жизнь» и т. п. или «тот, кто тратит чрезмерные усилия на пустяки» (Оксфордский словарь английского языка). Это слово также применимо к людям, которые щеголяют своим эзотерическим знанием или применяют любимую теорию нелепым образом, без учета конкретных обстоятельств. Ученость без скромности или юмора — основной тип педантства.

Матюрен Ренье (1573–1613) так описывал педанта (Сатира X):

Il me parle Latin, il allègue, il discourt

.......................................................

[dit] qu'Epicure est ivrogne, Hypocrate un bourreau,

Que Virgile est passable…

<Он говорил со мной по латыни, приводил ссылки, рассуждал

............................................................................

[говорил], что Эпикур пьяница, Гиппократ — жесток,

Вергилий — посредственность… >.

(См. коммент. к главе Первой, VI, 8).

Мальбранш в начале восемнадцатого столетия в отрывке, упоминаемом в моем комментарии к Эпиграфу романа, говорит о педанте следующее (для него Монтень был педантом!):

«Внешность и видимость светского человека поддерживаются… двумя стихами из Горация… сказочками… Педанты те, кто кичится своею мнимою ученостью и кстати и некстати цитирует всевозможных писателей; кто говорит только для того, чтобы говорить и заставить глупцов восхищаться собою… [они] обладают обширною памятью и плохою рассудочною способностью… пылким и громадным воображением, но воображением непостоянным и необузданным»

<пер. Е. Смеловой>.

В целом определение Аддисона («Зритель», № 105. 30 июня 1711) оказывается самым близким к мысли Пушкина о поверхностном образовании Онегина:

«Человек, выросший среди Книг, и не способный говорить ни о чем ином, и есть… тот, кого мы называем Педантом. Но, по моему мнению, мы должны расширить этот Титул, и давать его каждому, кто не способен продумать до конца свою Профессию и путь Жизни.

Кто более Педант, чем любой столичный щеголь? Отними у него Игорные дома, Список модных красавиц и Отчет о новейших недугах, им перенесенных — и он нем».

См. тонкую защиту педантизма Хэзлиттом в «Круглом столе» (1817), № 22, «О педантизме»: «Всякий, кто до некоторой степени не является педантом, хотя и может быть мудр, не может быть очень счастливым человеком» и т. д.

«Пустой череп педанта, — говорит Уильям Шенстон, — вообще представляет собой трон и храм тщеславия» («Эссе о людях и обычаях» в Сочинениях [Лондон, 1763], II, 230).

Существует другая разновидность педанта — тот, кто вводит людей в заблуждение образцами «учености». Схолиаст, чрезмерно информативный и сверхточный в своих ссылках, может быть абсурден; но тот, кто стремится произвести впечатление количеством сведений, не беспокоясь о точности данных, которые он воспроизводит (или которые другие воспроизводят для него), и не заботясь о том, не ошибается ли его источник или наука — мошенник. Сравните в этой связи стихотворение Пушкина «Добрый человек» (ок. 1819 г.), написанное четырехстопным ямбом:

Ты прав — несносен Фирс ученый,

Педант надутый и мудреный —

Он важно судит обо всем,

Всего он знает понемногу.

Люблю тебя, сосед Пахом —

Ты просто глуп, и слава Богу.

Понимание комизма «ЕО», V, 7, также зависит от понимания читателем того, что эти важные и самоуверенные особы (существующие, конечно, везде и повсюду), которые считались миром моды «строгими судьями», были в действительности настолько невежественны, что легкое остроумие, проявленное в шутку современным молодым человеком, или его глубокомысленное молчание поражали их как преднамеренная демонстрация чрезвычайно точного знания.

Высказывалось предположение (см. коммен. к парижскому изданию 1937 г.), что «но» является типографской ошибкой, вместо «не»; это не объясняет, почему Пушкин сохранил «но» в следующих трех изданиях.

Стараясь, как всегда, превратить Онегина в образец возрастающей добродетели, Н. Бродский («Евгений Онегин» [1950], с. 42–44) пытается доказать фальшивыми картами отрывочно подобранного цитирования, что во время Пушкина, так же как и во времена Фонвизина, педант означал честного человека и политического мятежника. Конечно, это неверно.


8счастливый талант. Галлицизм. См., например, у Вольтера в «Бедняге»:

J'ai de l'esprit alors, et tous mes vers

Ont, comme moi, l'heureux talent de plaire;

Je suis aimé des dames que je sers.

<В то время я блистал остроумием, и все мои стихи

Имели, как и я, счастливый талант нравиться;

Меня любили дамы, которым я служил>.


9 См. коммент. к главе Первой, IV, 12.


14Огнем нежданных эпиграмм. Еще один галлицизм. Ср.: «le feu d'une saillie» <«огонь остроумия»>.

VI

   Латынь изъ моды вышла нынѣ:

   Такъ, если правду вамъ сказать,

   Онъ зналъ довольно по-латынѣ,

 4 Чтобъ эпиграфы разбирать,

   Потолковать объ Ювеналѣ,

   Въ концѣ письма поставить vale,

   Да помнилъ, хоть не безъ грѣха,

 8 Изъ Энеиды два стиха.

   Онъ рыться не имѣлъ охоты

   Въ хронологической пыли

   Бытописанія земли:

12 Но дней минувшихъ анекдоты,

   Отъ Ромула до нашихъ дней,

   Хранилъ онъ въ памяти своей.


1–4 Фраза может быть понята двояко: 1) «поскольку латынь вышла из моды, неудивительно, что Онегин мог разбирать лишь эпиграфы» и т. д. (и в этом случае «так» означало бы «поэтому»); 2) «хотя латынь и вышла из моды, все же он мог разбирать эпиграфы» и т. д. Первое толкование мне представляется не имеющим смысла. Знание латинских выражений, пускай небольшое, которое было у Онегина, отмечено скорее в противовес, чем в подтверждение первого толкования. Второе и, по моему мнению, правильное толкование содержит элемент юмора: «Латынь вышла из моды; и можете ли вы поверить, он действительно был способен разбирать общеизвестные выражения и говорить об Ювенале [в французском переводе]!» Ироническая перекличка с VIII, 1–2:

Всего, что знал еще Евгений,

Пересказать мне недосуг.

Один из эпиграфов, который он смог бы разобрать, предваряет главу Вторую.


3Он знал довольно по-латыне. Должно быть «латыни».


5Потолковать об Ювенале. Пушкин использовал в качестве рифмы к слову Ювенал тот же глагол (несов. вид, ед. ч., 3 л. «толковал»), что и в самом первом изданном стихотворении «К другу стихотворцу» (1814).

Лагарп заметил в 1787 г. в «Лицее, или курсе древней и новой литературы»[9], цитируя переводчика Ювенала Жана Жозефа Дюзо: «[Ювенал], писал в мрачное время [ок. 100 г. н. э.]. Характер римлян настолько пришел в упадок, что люди не осмеливались произнести слово свободы» и т. д.

Жана Франсуа де Лагарпа (1739–1803), известного французского критика, чей «Курс литературы» служил учебником юному Пушкину в Царскосельском Лицее, не следует путать с Фредериком Сезаром де Лагарпом (1754–1838), швейцарским государственным деятелем и российским генералом, наставником Великого князя Александра, ставшего позднее царем Александром I.

Байрон в письме Фрэнсису Ходжсону от 9 сент. 1811 г. (в то время, когда Онегин заканчивал свое образование) пишет: «Я читал Ювенала… Десятая Сатира… — самый верный способ сделать свою жизнь несчастной…».

«Сатира X» во французском переводе (с латинским параллельным текстом) Отца Тартерона из «Общества Иисуса» (новое изд., Париж, 1729), которую наставник Онегина мог ему читать, начинается словами: «Немного людей в мире… способны отличить настоящее благо от настоящего зла». В этой сатире встречается известная фраза о том, что люди удовлетворяются хлебом и зрелищами (строки 80–81), и другая — о том что деспоты редко умирают своей смертью (строка 213). Пушкину был хорошо известен пассаж о комичности и безобразном виде старости (строки 188–229). Сатира оканчивается призывом быть добродетельными и предоставлять богам определять, что для нас является благом (строки 311–331).


6vale. Пушкин заканчивает письмо к Гнедичу от 13 мая 1823 г. словами «Vale, sed delenda est censura» <«Прощайте, цензуру же должно уничтожить» — лат.> (что, конечно, не означает, что его или Онегина «vale» являлось «революционным призывом», как могли подумать советские комментаторы); в письме к Дельвигу в ноябре 1828 г. есть «„Vale et mihi favere“ <„Будь здоров и благоволи мне“> как мог Евгений Онегин». Это было французской эпистолярной модой восемнадцатого века (например, Вольтер закончил письмо к Сидевиллю в 1731 г. словами «Vale, et tuum ama Voltairium» <«Прощай, любящий тебя Вольтер»>).


8Из Энеиды два стиха. Например, «Una salus victis, sperare nullam salutem» — «Le seul salut des vaincus est n'attendre aucun salut» <«Для побежденных спасение одно — о спасенье не думать» — пер. С. Ошерова> (Энеида, II, 354); или следующая фраза, обыкновенно в России ошибочно цитируемая как состоящая из отдельных стихов: «sed duris genuit te cautibus horrens Caucasus» <«Кручи Кавказа тебя, вероломный, на свет породили» пер. С. Ошерова> «l'affreux Caucase t'engendra dans ses plus durs rochers» (обращение Дидоны к Энею, IV, 366–367, пер. Шарпентье), которую Жан Реньо де Сегре «перевел»:

Et le Caucase affreux t'engendrant en courroux;

Te fit l'âme et le coeur plus durs que ses cailloux.

<И ужасный Кавказ породил тебя в ярости;

Сделал твою душу и сердце крепче, чем кремни>.

Ситуация с этими строфами имеет родовое сходство с произведением Сэмуела Батлера «Гудибрас» (1663), ч. I, песнь I, строки 136–37:

Поскольку подвернулся случай, буду цитировать:

Неважно правильно или ошибочно…

VII

   Высокой страсти не имѣя

   Для звуковъ жизни не щадить,

   Не могъ онъ ямба отъ хорея,

 4 Какъ мы ни бились, отличить.

   Бранилъ Гомера, Ѳеокрита;

   За то читалъ Адама Смита,

   И былъ глубокій экономъ,

 8 То есть, умѣлъ судить о томъ,

   Какъ государство богатѣетъ,

   И чѣмъ живетъ, и почему

   Не нужно золота ему,

12 Когда простой продуктъ имѣетъ.

   Отецъ понять его не могъ,

   И земли отдавалъ въ залогъ.


3–4Не мог он ямба от хорея, / Как мы ни бились, отличить. Это не просто авторское «мы», но намек на соучастие Музы. Пушкин вновь обратится к этой теме в главе Восьмой, XXXVIII.


5Гомера, Феокрита. Онегин знал Гомера, несомненно, по тому же французскому адаптированному изданию архипреступника П. Ж. Битобе (в 12 т., 1787–88), по которому Пушкин мальчиком читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

Греческому поэту Феокриту, родившемуся в Сиракузах (расцвет в 284–280 или 274–270 гг. до н. э.), подражал Вергилий (70–19 г. до н. э.) и другие римские поэты; им обоим подражали западноевропейские лирики, особенно в течение трех предшествовавших девятнадцатому веку столетий.

Во времена Пушкина Феокрит, как представляется, был известен, главным образом, своими пасторальными картинами, хотя лучшие его произведения, конечно, «Идиллии» II и XV.

Французские писатели кануна эпохи романтизма предъявляли Феокриту парадоксальные и смешные обвинения в аффектации и приписывании сицилийским козопасам манеры изъясняться более изящной, нежели та, которая была присуща французским крестьянам 1650-х или 1750-х годов. В действительности эта критика более уместна в отношении вялого Вергилия с его бледными педерастами; персонажи Феокрита определенно румянее, а поэзия, хотя и менее значительна, часто богата и живописна.

Что у Гомера и Феокрита вызывало недовольство Онегина? Мы можем предположить, что Феокрита он бранил как слишком «сладкого», а Гомера — как «чрезмерного». Он также мог полагать поэзию в целом не вполне серьезным предметом для зрелых людей. Общее представление об этих поэтах он составил по отвратительным французским рифмованным переводам. В настоящее время, разумеется, у нас есть восхитительные прозаические переводы Феокрита, выполненные П. Э. Леграном («Греческие буколики» [Париж, 1925], т. 1). Викторианские переводчики умудрились убрать нежелательные места, исказить или замаскировать Феокрита так, что совершенно скрыли от благосклонных читателей: юноши гораздо в большей степени, нежели девицы, подвергались преследованиям со стороны его пасторальных героев. «Легкие вольности», которые такие ученые, как Эндрю Лэнг, позволяют себе с «пассажами, противоречащими западной нравственности», гораздо более безнравственны, чем те, которые когда-либо позволял себе Комат с Лаконом[10].

Онегинское (и пушкинское) знание Феокрита, вне всякого сомнения, было основано на таких жалких французских «переводах» и «подражаниях», как, например, «Идиллии Феокрита» М. П. Г. де Шабанона (Париж, 1777) или прозаический перевод, выполненный Ж. Б. Гайлем (Париж, 1798). Оба неудобочитаемы.


5–7Бранил Гомера… И был глубокий эконом. У Уильяма Хэзлитта («Застольные беседы», 1821–22) я нашел следующее: «Человек есть политический экономист. Хорошо, но… пусть он не навязывает эту педантичную склонность как обязанность или признак вкуса другим… Человек… выказывает без предисловий и церемоний свое презрение к поэзии. Можем ли мы на этом основании заключить, что он больший гений, чем Гомер?»

Петр Бартенев (1829–1912), слышавший это от Чаадаева, в «Рассказах о Пушкине» (1851–60, собраны воедино в 1925 г.), указывает, что Пушкин начал изучать английский язык еще в 1818 г. в С.-Петербурге и с этой целью взял у Чаадаева (имевшего английские книги) «Застольные беседы» «Хэзлита». Я не уверен, однако, что интерес нашего поэта к английскому языку возник ранее 1828 г.; во всяком случае, книга «Застольные беседы» в то время еще не появилась (возможно, Чаадаев имел в виду «Круглый стол», 1817, Хэзлитта).

Ср. у Стендаля: «Я читаю Смита с огромным удовольствием» (Дневник, 1805).

Напомним также, что фрейлейн Тереза из «Вильгельма Мейстера» (1821) Гёте была страстной поклонницей политической экономии.

Стихи:

и был глубокий эконом

снова имеют неприятное сходство с «Гуцибрасом» (см. коммент. к главе Первой, VI, 8), ч. I, песнь I, строка 127:

К тому же был он трезвый философ…


6Адама Смита; 12простой продукт. Первичный продукт, «matière première», чистый продукт — эти и другие термины выветрились у меня из головы. Но я довольствуюсь тем, что знаю об экономике столь же мало, сколь Пушкин, хотя проф. А. Куницын читал в Лицее лекции об Адаме Смите (1723–90, шотландский экономист).

Смит, однако, в своих «Исследованиях о природе и причинах богатства народов» (у Куницына был выбор из четырех французских переводов: анонимного, подписанного «М», 1778; аббата Ж. Л. Блаве, 1781; Ж. А. Руше, 1790–91 и Жермена Гарнье, 1802) источником этого «богатства» считал «труд». «Только труд… является действительной ценой [всех товаров]; деньги — лишь их номинальная цена».

Очевидно, чтобы дать рациональное объяснение иронической строфе Пушкина, мы должны, прежде Смита, обратиться к физиократической школе. «Британская энциклопедия» (11-е изд., 1910–11) дала мне некоторую информацию на этот счет (XXI, 549): «Только те труды воистину „плодотворны“, которые увеличивают количество сырья, пригодного для целей человека; реальный же годовой прирост богатства общества состоит из превышения объема сельскохозяйственной продукции (включая, конечно, металлы) над издержками ее производства. От количества этого чистого продукта, — воспетого Ж. Ф. Дюси в „Мой чистый продукт“ (ок. 1785)[11] и близкого пушкинскому „простому продукту“, — зависит благосостояние общества и возможность его продвижения по пути цивилизации».

См. также Франсуа Кенэ (1694–1774) в «Физиократии» (1768): «Земля есть единственный источник богатства, и сельское хозяйство — единственная отрасль промышленности, которая дает чистый продукт сверх издержек производства».

Ср. в «Эдинбургском обозрении» (XXXII [июль 1819], 73): «Ясно, что могущество страны следует оценивать не по количеству совокупного дохода, как, по-видимому, полагает д-р Смит [в „Богатстве народов“], а по количеству чистой прибыли и ренты, которые и обеспечивают благополучие».

См. также Давида Рикардо (1772–1823), английского экономиста: «Именно попытка Бонапарта воспрепятствовать вывозу сырья из России… стала причиной достойных удивления усилий народа этой страны, направленных против его… могучей армии» («Очерк о… прибыли капитала», [1815], с. 26).


7эконом. В настоящее время русские говорят: «экономист» — форма, употребленная Карамзиным в письме Дмитриеву 8 апр. 1818 г.

VIII

   Всего, что зналъ еще Евгеній,

   Пересказать мнѣ недосугъ;

   Но въ чемъ онъ истинный былъ геній,

 4 Что зналъ онъ тверже всѣхъ наукъ,

   Что было для него измлада

   И трудъ, и мука, и отрада,

   Что занимало цѣлый день

 8 Его тоскующую лѣнь, —

   Была наука страсти нѣжной,

   Которую воспѣлъ Назонъ,

   За что страдальцемъ кончилъ онъ

12 Свой вѣкъ блестящій и мятежной

   Въ Молдавіи, въ глуши степей,

   Вдали Италіи своей.


4всех наук; 9наука. Наука обычно означает «знание», «умение», «познания», но здесь подсказку переводчику дает название произведения Овидия.


10Назон. Римский поэт Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — 17 г. н. э.?). Пушкин знал его, главным образом, по «Полному собранию произведений Овидия», переведенных на французский язык Ж. Ж. Ле Франком де Помпиньяном (Париж, 1799).


10–14 Эти строки перекликаются со следующим, имеющим отношение к Овидию, диалогом из «Цыган» Пушкина, байронической поэмы, начатой зимой 1823 г. в Одессе и законченной 10 окт. 1824 г. в Михайловском; поэма была опубликована анонимно в начале мая 1827 г. в Москве (строки 181–223):

СТАРИК

Меж нами есть одно преданье:

Царем когда-то сослан был

Полудня житель к нам в изгнанье.

(Я прежде знал, но позабыл

Его мудреное прозванье.)

Он был уже летами стар,

Но млад и жив душой незлобной —

Имел он песен дивный дар

И голос, шуму вод подобный —

И полюбили все его,

И жил он на брегах Дуная,

Не обижая никого,

Людей рассказами пленяя;

Не разумел он ничего,

И слаб и робок был, как дети;

Чужие люди за него

Зверей и рыб ловили в сети;

Как мерзла быстрая река

И зимни вихри бушевали,

Пушистой кожей покрывали

Они святого старика;

Но он к заботам жизни бедной

Привыкнуть никогда не мог;

Скитался он иссохший, бледный,

Он говорил, что гневный бог

Его карал за преступленье…

Он ждал: придет ли избавленье.

И всё несчастный тосковал,

Бродя по берегам Дуная,

Да горьки слезы проливал,

Свой дальний град воспоминая,

И завещал он умирая,

Чтобы на юг перенесли

Его тоскующие кости,

И смертью — чуждой сей земли

Неуспокоенные гости!

АЛЕКО

Так вот судьба твоих сынов,

О Рим, о громкая держава!..

Певец любви, певец богов,

Скажи мне, что такое слава?

Могильный гул, хвалебный глас,

Из рода в роды звук бегущий?

Или под сенью дымной кущи

Цыгана дикого рассказ?


13 Бессарабия, где были написаны эти строки, входила в состав Молдавии (см. также коммент. к главе Восьмой, V). Пушкинское примечание к отдельному изданию главы Первой (1825), не включенное в полный текст романа, гласит: «Мнение, будто бы Овидий был сослан в нынешний Акерман [римский Cetatea Albă, на юго-западе от Одессы, Россия], ни на чем не основано. В своих элегиях „Ех Ponto“ он ясно назначает местом своего пребывания город Томы при самом устье Дуная. Столь же несправедливо и мнение Вольтера, полагающего причиной его изгнания тайную благосклонность Юлии, дочери Августа. Овидию было тогда около пятидесяти лет [что казалось старостью бывшему вдвое моложе Пушкину], а развратная Юлия, десять лет тому прежде, была сама изгнана ревнивым своим родителем. Прочие догадки ученых не что иное, как догадки. Поэт сдержал свое слово, и тайна его с ним умерла: „Alterius facti culpa silenda mihi“ [ „О другой моей вине мне надлежит молчать“, — цитата из „Тристий“, кн. 2]. — Примеч. соч.».

«Его изгнание — тайна, в тщетных попытках разгадать которую любопытство истощило самое себя», — говорит Лагарп («Курс литературы» [1825], III, 235).

Пушкин делает странную ошибку, ссылаясь на Вольтера. У последнего подобного высказывания нет. В действительности он писал: «Вина Овидия, несомненно, заключалась в том, что он видел в семье Октавия нечто предосудительное… Ученые не решили, видел ли он [Овидий] Августа с юным отроком… [или] некоего оруженосца в объятиях императрицы… [или] Августа с дочерью или внучкой… Весьма вероятно, что Овидий застиг Августа во время инцеста». (Я цитирую по «Сочинениям Вольтера», новое издание «с примечаниями и критическими наблюдениями» К. Палиссо де Монтенуа в «Смеси литературы, истории и философии» [Париж, 1792], II, 239).


13в глуши степей. Существительное «глушь» и прилагательное от него «глухой» — любимые слова Пушкина. Глухой — «притушенный», «подавленный», «ослабленный»; глухой звук, глухой стон. В применении к растительному миру — «дремучий», «густой», «непроходимый», «заросший». Глушь — «лесная чаща», «отдаленное место», «захолустье», «унылое уединение», «провинция», «дальняя окраина», «малообжитое место»; в глуши — «в глубокой провинции», «в сельской уединенной местности», «вдали от культурных центров». Фр. «au fin fond» <«в глуши»> (со значением тупости и скуки). См. также употребление слова «глушь» в главе Второй, IV, 5; главе Третьей, Письмо Татьяны, 19; главе Седьмой, XXVII, 14; главе Восьмой, V, 3; XX, 4).

IX

Зачеркнуто в беловой рукописи (ПБ 8):

Нас пыл сердечный рано мучит.

Очаровательный обман,

Любви нас не природа учит,

А Сталь или Шатобриан.

Мы алчем жизнь узнать заране,

Мы узнаем ее в романе,

Мы все узнали, между тем

Не насладились мы ни чем.

Природы глас предупреждая,

Мы только счастию вредим,

И поздно, поздно вслед за ним

Летит горячность молодая.

Онегин это испытал

За то как женщин он узнал.


12горячность молодая. Еще один отзвук стихотворения Вяземского «Первый снег» (строка 75), из которой взят эпиграф для этой главы (см. коммент. к главе Первой, эпиграф).

X

   Какъ рано могъ онъ лицемѣрить,

   Таить надежду, ревновать,

   Разувѣрять, заставить вѣрить,

 4 Казаться мрачнымъ, изнывать,

   Являться гордымъ и послушнымъ,

   Внимательнымъ, иль равнодушнымъ!

   Какъ томно былъ онъ молчаливъ,

 8 Какъ пламенно краснорѣчивъ,

   Въ сердечныхъ письмахъ какъ небреженъ!

   Однимъ дыша, одно любя,

   Какъ онъ умѣлъ забыть себя!

12 Какъ взоръ его былъ быстръ и нѣженъ,

   Стыдливъ и дерзокъ, а порой

   Блисталъ послушною слезой!


3Разуверять. В английском языке нет точного эквивалента. Глагол означает разубеждать, рассеивать или изменять чужое мнение, заставлять кого-то перестать верить чему-либо. Кроме того, глагол стоит в форме несовершенного вида. «Она думала, что он ее любит, я долго разуверял ее».

XI

   Какъ онъ умѣлъ казаться новымъ,

   Шутя невинность изумлять,

   Пугать отчаяньемъ готовымъ,

 4 Пріятной лестью забавлять,

   Ловить минуту умиленья,

   Невинныхъ лѣтъ предубѣжденья

   Умомъ и страстью побѣждать,

 8 Невольной ласки ожидать,

   Молить и требовать признанья,

   Подслушать сердца первый звукъ,

   Преслѣдовать любовь — и вдругъ

12 Добиться тайнаго свиданья,

   И послѣ ей наединѣ

   Давать уроки въ тишинѣ!


2–14изумлять… пугать… забавлять… ловить… побеждать… Ср. одного из «влюбленных героев» Пирса Эгана — Старину Эвергрина, который «вводил в заблуждение… заманивал в ловушку… упрашивал… убеждал… соблазнял… льстил… лгал… забавлял… играл с… надувал… обольщал… изменял… совращал… одурачивал… пугал… уговаривал» («Жизнь в Лондоне» [1821], кн. 2, гл. 1; французский перевод «S.M.» упоминает Пишо в своих комментариях к «Дон Жуану», [1824], т. VII).

Или Пьер Бернар (Жанти <«Славный»> Бернар, 1710–75), «Искусство любить», песнь 2:

Pour mieux sédure apprend à te contraindre;

L'amour permet l'art que Ton met à feindre

...............................................................

Fuis, mais reviens; fuis encor, mais regarde…

<Скорей чтоб обольстить, учись сдержать себя;

Любовь допускает искусство притворства

..............................................................

Беги, но возвращайся; вновь ускользай, но наблюдай… >


11вдруг. Краткость русского наречия позволяет использовать его гораздо чаще, чем какой-либо из английских его эквивалентов. То же относится и к «уже», «уж».


14в тишине. Слово «тишина» особенно любимо русскими поэтами, употребляющими его как «cheville» <«штифт»> (фраза или слово для рифмы или в целях заполнения пробела), поскольку «в тишине», «в безмолвии» может произойти что угодно. Рифма «-на» объединяет огромное количество слов, таких, как «она», «жена», «луна», «волна», «весна», «сна», «окна», «полна», «влюблена» и многие другие, без которых не мог существовать ни один поэт 1820–30 гг.


14уроки. Уроки любви, несомненно; однако неудачна возникающая у читателя в этой связи непроизвольная ассоциация с последующей лекцией без любви в уединенной аллее (глава Четвертая, XII–XVI). Вся строфа — на грани легкой поэзии восемнадцатого века с вытекающими из этого особенностями. Мой перевод строки 6, боюсь, нельзя скандировать, но он, по крайней мере, точен.

XII

   Какъ рано могъ ужъ онъ тревожить

   Сердца кокетокъ записныхъ!

   Когда жъ хотѣлось уничтожить

 4 Ему соперниковъ своихъ,

   Какъ онъ язвительно злословилъ!

   Какія сѣти имъ готовилъ!

   Но вы, блаженные мужья,

 8 Съ нимъ оставались вы друзья:

   Его ласкалъ супругъ лукавый,

   Фобласа давній ученикъ,

   И недовѣрчивый старикъ,

12 И рогоносецъ величавый,

   Всегда довольный самъ собой,

   Своимъ обѣдомъ и женой.


9–10супруг лукавый, / Фобласа давний ученик. Фоблас — герой некогда знаменитого, ныне едва ли удобочитаемого романа Жана Батиста Луве де Кувре (1760–97).

Роман Луве обычно — и неправильно — называют «Amours du Chevalier de Faublas». Согласно Модзалевскому (1910), с. 276, в библиотеке Пушкина имелся экземпляр под названием «Vie du Chevalier de Faublas» <«Жизнь кавалера де Фобласа»> Луве де Кувре в написании Coupevray [sic] (Париж, 1813). В действительности же роман вышел в свет как: 1787, «Une Année de la vie du Chevalier de Faublas» <«Один год из жизни кавалера де Фобласа»> (5 частей); 1788, «Six Semaines de la vie du Chevalier de Faublas» <«Шестъ недель из жизни кавалера де Фобласа»> (8 частей); 1790, «Fin des amours du Chevalier de Faublas» <«Конец любовных похождение кавалера де Фобласа»> (6 частей).

Маркиз де Б. и граф Линьоль, два обманутых супруга, персонажи этого плутовского, легкого, приятного в чтении, но, в сущности, глуповатого романа, то и дело балансирующего на грани фарса (с неожиданным «романтическим» финалом — сверкающими клинками, раскатами грома, безумием и покалеченными возлюбленными), — наивные ничтожества, так что шестнадцатилетнему Фобласу, переодетому девицей, не составляет труда прокрасться в постели их юных жен. Когда третий персонаж, граф де Розамбер (повеса и сообщник Фобласа), наконец женится, он с неудовольствием обнаруживает, что невеста его уже лишена невинности его другом; ни одного из этих джентльменов нельзя назвать «супругом лукавым»; «Супруг лукавый» — époux malin — это, видимо, тот, кто, начитавшись «Фобласа», дружит с обожателями своей жены, чтобы или следить за ними, или использовать их ухаживания для сокрытия собственных интриг.

Всякий раз, когда в «ЕО» возникает упоминание о каком-либо французском романе, Бродский старательно (но всегда туманно, как это в обычае у русских комментаторов) ссылается на их русские переводы. Он, однако, забывает, что Онегины и Ларины в 1820-е годы читали эти книги по-французски, тогда как русские переводы французских текстов с их гротескным, варварским, чудовищно высокопарным стилем пользовались спросом только в простонародной среде.


12рогоносец. Увенчанный рогами супруг, супруг-рогоносец, обманутый муж; «encorné», «cocu».

А. Люпус в комментариях к своему переводу «ЕО» на немецкий язык (1899), с. 60, приводит очаровательную эпиграмму Лессинга:

Einmal wechselt im Jahr der Edelhirsch seine Geweihe,

Doch dein Mann, О Clarissa, der wechselt sie monatlich vielmals.

<Единожды в год меняет рога олень благородный,

Но муж твой, Кларисса, меняет их каждый месяц>.

Наиболее раннее упоминание о рогах как символе супружеского бесчестья встречается, согласно Ч. Форбсу («Notes and Queries», 1-я серия, II, [1850], 90), в «Соннике» Артемидора, жившего в годы правления римского императора Адриана (117–38 н. э.).

XIII, XIV

Эти две строфы были опущены. После строфы XII в издании 1837 г. вслед за римскими цифрами шли три строки точек.

XIII

Черновик (2369, л. 8 и 8 об.):

Как он умел вдовы смиренной

Привлечь благочестивый взор

И с нею скромный и смятенный

Начать краснея <разговор>

Пленять неопытностью нежной

                и верностью надежной

[Любви] которой [в мире] нет —

И пылкостью невинных лет

Как он умел с любою дамой

О платонизме рассуждать

[И в куклы с дурочкой играть]

И вдруг нежданной эпиграммой

Ее смутить и наконец

Сорвать торжественный венец.

XIV

Черновик (2369, л. 8, 7 об. и 8 об.):

Так резвый баловень служанки

Анбара страж усатый кот

За мышью крадется с лежанки

Протянется, идет, идет

Полузажмурясь, [подступает]

Свернется в ком хвостом играет

Расширит когти хитрых лап

И вдруг бедняжку цап-царап —

Так хищный волк томясь от глада

Выходит из глуши лесов

И рыщет близ беспечных псов

Вокруг неопытного стада

Все спит — и вдруг свирепый вор

Ягненка мчит в дремучий бор


14дремучий бор. В этом старинном словосочетании эпитет, происходящий от слова «дремота», подразумевает непроходимую, поросшую лишайником лесную глушь.

XV

   Бывало, онъ еще въ постелѣ:

   Къ нему записочки несутъ.

   Что? Приглашенья? Въ самомъ дѣлѣ,

 4 Три дома на вечеръ зовутъ:

   Тамъ будетъ балъ, тамъ дѣтскій праздникъ.

   Куда жъ поскачетъ мой проказникъ?

   Съ кого начнетъ онъ? Все равно:

 8 Вездѣ поспѣть немудрено.

   Покамѣстъ, въ утреннемъ уборѣ,

   Надѣвъ широкій боливаръ,

   Онѣгинъ ѣдетъ на бульваръ,

12 И тамъ гуляетъ на просторѣ,

   Пока недремлющій Брегетъ

   Не прозвонитъ ему обѣдъ.


5Там… там. «Там будет бал, там детский праздник». «Там» не обязательно относится к одному из трех домов, упоминаемых в предыдущей строке. Добавление еще двух приглашений (всего их получается пять) позволяет, в действительности, наилучшим образом понять ситуацию.


5детский праздник. О детских праздниках, «fêtes d'enfants» упоминается в романе Лермонтова «Княгиня Лиговская» (1836), гл. 5, где у матери героя «бывали детские вечера для маленькой дочери: на эти вечера съезжались и взрослые барышни и переспелые девы». Когда дети ложились спать, взрослые продолжали танцевать.


9–12 Ср.: Н. Ж. Л. Жильбер, Сатира II, Моя апология, (1778):

Tous les jours dans Paris, en habit de matin,

Monsieur promène a pied son ennui libertin.

<Ежедневно в Париже, приодевшись с утра,

Месье прогуливается, чтобы развеять снедающую его скуку>.


10боливар. Это была шелковая шляпа, формой несколько напоминавшая трубу, с широкими, загнутыми кверху полями, особенно модная в Париже и Петербурге в 1819 г. Русские комментаторы от П. Бартенева до М. Цявловского дают неверное ее описание. Альбер Доза в «Этимологическом словаре» (Париж, 1938) говорит, что она «в моде у либералов» (так как свое название получила по имени освободителя Южной Америки Симона Боливара, 1783–1830). Люпус в комментарии к своему переводу «ЕО» на немецкий, с. 46–47, отмечает, что в 1883 г. специальный корреспондент парижской «Фигаро» (сообщая о коронации Александра III) неточно описывает высокие шапки русских извозчиков как «своего рода боливар». Ларусс («Grand Dictionnaire universel du XIXe siècle») приводит высказывание Скриба (ок. 1820): «Адвокаты сейчас носят английские фраки и боливары».


11бульвар. Невский бульвар (часть Невского проспекта), тенистая аллея для пешеходов, еще пользовавшаяся огромной популярностью в годы юности Пушкина. Она состояла из нескольких рядов худосочных липок и тянулась от Мойки на восток-юго-восток в сторону Фонтанки вдоль середины Невского проспекта («Невская першпектива» или «проспектива» восемнадцатого века; «Перспектива» английских путешественников 1830-х годов; «La Perspective de Nevsky» в официальном французском словоупотреблении, или «le Nevsky» — в разговорном; «Невский» или «Невская авеню» на хорошем английском). В 1820 г., приблизительно в то время, когда Пушкин был выслан из города на семь лет, большая часть деревьев была вырублена — их осталось не более пятисот (вырубка была произведена с целью усовершенствования — в Век Усовершенствований — проспекта, чтобы он протянулся широкой и величественной лентой). Невский «бульвар» был до такой степени забыт к концу столетия, что пушкинисты той эпохи отправляли Евгения на дневную прогулку на Адмиралтейский бульвар (прямо на северо-запад от Невского). Там, правда, тоже было модное гулянье, проходившее в царствование Александра I по трем липовым аллеям, и особых оснований не пускать туда Онегина нет, кроме того, что гуляющие чаще появлялись там летом, чем зимой. Он вполне мог зайти к Талону (не садясь в извозчичьи санки) либо со стороны Адмиралтейского бульвара (пройдя два квартала), либо с Мойки.


12на просторе. «На свежем воздухе», «на природе». См. коммент. к главе Восьмой, IX, 8.


13Брегет. Элегантные часы с репетиром, изготовленные знаменитым французским часовым мастером Абрахамом Луи Бреге (1747–1823). При нажатии на пружинку брегет отзванивал количество часов и минут в данный момент. Ср. у Поупа: «…И пружина часов отозвалась серебряным звоном» («Похищение локона», I, 18).

В этом месте А. Дюпон, автор французского перевода «ЕО» (1847), внезапно ощутил необходимость дать следующий комментарий: «Его большой боливар, его брегет… Мы сохраняем, из уважения к оригиналу, эти иностранные выражения, которые не свидетельствуют о хорошем вкусе говорящего по-французски. В Париже говорят „мои часы“, „моя шляпа“». Привередливый Дюпон допускает также такие ляпсусы (в его переводе главы Второй, III и VI), как «Talmanach de l'an VIII» <«альманах VIII года»> и «Lensky, âme vraiment Goethienne» <«Ленский, с душою прямо гётеанской»>. Это называется «le bon goût» <«хороший вкус»>. На самом же деле пушкинские «брегет» и «боливар» (см. коммент. к главе Первой, X) — галлицизмы: «une Bréguet», (но «un bolivar»). См.: Larousse, Dictionnaire… du XIXe siècle <Ларусс, Словарь… XIX века>: «Мэтр Пастрени вынул из жилетного кармана великолепный брегет…» (Александр Дюма); «Однако не мешало бы поторопиться, мой брегет показывает уже восемь» (Сироден).

XVI

   Ужъ темно: въ санки онъ садится.

   «Поди! поди!» раздался крикъ;

   Морозной пылью серебрится

 4 Его бобровый воротникъ.

   Къ Talon помчался: онъ увѣренъ,

   Что тамъ ужъ ждетъ его.

   Вошелъ: и пробка въ потолокъ,

 8 Вина кометы брызнулъ токъ,

   Предъ нимъ Rost-beef окровавленный,

   И трюфли — роскошь юныхъ лѣтъ,

   Французской кухни лучшій цвѣтъ, —

12 И Стразбурга пирогъ нетлѣнный

   Межъ сыромъ Лимбургскимъ живымъ

   И ананасомъ золотымъ.


1–3санки… Морозной пылью. В 1819 г. первый снег выпал 5 октября, а Нева замерзла десятью днями позже. В 1824 г. река и 7 ноября все еще не покрылась льдом.


2Пади! Пади! Рифмуется с французским «pardi» <«черт побери!»> и означает «прочь!», «с дороги!», «берегись!», «уходи!»; это «пади» или «поди» — традиционный резкий возглас извозчиков, обращенный главным образом к пешеходам. Несколько забавных разновидностей этого возгласа приведены Львом Толстым в его автобиографическом наброске «История вчерашнего дня» (этот «вчерашний день» — 25 марта 1851 г.).


3–4Морозной пылью серебрится / Его бобровый воротник. Такие меховые воротники носились на шинели с пелериной и широкими рукавами в эпоху Александра I — одеянии, представлявшем собой смесь штатского пальто (или кучерского кафтана с пелериной) и военной шинели того времени; знаменитый капот или, точнее, меховой каррик, вернувшийся на родину в Англию из Франции — «une karrick» (от Garrick — фамилии английского актера Дэвида Гаррика, 1717–79, происходящей, что любопытно, от гугенотского рода Garric).

Бобровый воротник стоил двести рублей в ценах 1820 г., когда рубль равнялся трем английским шиллингам.

В 1830-е годы николаевская (по имени царя) шинель, которую носили, например, чиновники, состоявшие на штатской службе, могла быть без меха или подбита более дешевым мехом (см. мечты Башмачкина о шинели в повести Гоголя «Шинель»). Это пальто с пелериной не следует смешивать с более поздней армейской шинелью, которая представляла и до сих пор представляет собой длинное военное пальто без пелерины с хлястиком сзади и со складкой на спине.

Согласно «Этимологическому словарю» («Dictionnaire russe-français… ou dictionnaire étymologique de la langue russe», St. Petersburg, 1836) Шарля Филиппа Рейфа, слово шинель происходит от «chenille, tissu de soie velouté» <«синель, мягкая шелковая ткань»>. Литтре в статье «chenille» пишет: «Когда-то мужское домашнее платье, надевавшееся перед утренним туалетом».


5Talon: В начале 1825 г. Пьер Талон оповестил своих клиентов через газеты о том, что он покидает Невский проспект (его ресторан находился в теперешнем доме № 15) и уезжает на родину, во Францию.


5–6он уверен… [Каверин]. Неожиданная для русского уха и глаза рифмовка мужской фамилии (замененной в изданиях 1825–37 г. звездочками) с предикативным прилагательным («уверен — Каверин» — рифма, использованная также молодым Пушкиным около 1817 г. в эпиграмме, Сочинения 1936, 1, 198), поражает своим изяществом. Как и во французской просодии, яркая точка вспыхнувшего искрой «consonne d'appui» <«опорного согласного»> (что считается чересчур цветистым в английском стихосложении) усиливает блеск виртуозной русской рифмы.

Петр Каверин (1794–1855) — гусар, широко известный в свете человек и бывший геттингенский студент (1810–11), о которым Пушкин говорит в надписи к его портрету:

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,

На Марсовых полях он грозный был воитель,

Друзьям он верный друг, красавицам мучитель,

             И всюду он гусар.

В краткой записке, написанной рукой Пушкина (рукопись неизвестна, дата неточна: 1820 или 1836 г.), говорится: «Mille pardon, mon cher Kaverine, si je vous fais faux bon — une circonstance imprévue me force à partir de suite» <«Тысячу извинений, мой дорогой Каверин, если я изменю данному Вам слову — непредвиденное обстоятельство заставляет меня покинуть Вас»>. Я переписываю этот текст из «Дополнений к письмам Пушкина» Лернера в издании Сочинений Пушкина Брокгауза и Ефрона (1915), VI, 608, и не знаю точно, кто именно виноват в этих «домашних» ошибках во французском. У Цявловского (Акад. 1938, с. 451) — «pardons» и «imprévue», но сохранено «bon» (bond).

В 1817 г. Пушкин посвятил стихотворение в шестнадцать строк любезному Каверину, советуя ему и впредь жить счастливой, разгульной жизнью — «и черни презирай ревнивое роптанье» (ср. эти пульсирующие в строке «р» с главой Четвертой, XIX, 4–6), — и заверял его, что можно соединить высокий ум с безумными шалостями. Каверин был способен выпить за столом одну за другой четыре бутылки шампанского и выйти из ресторана прогуляться. Именно Каверин, как говорят, подсказал Пушкину один из образов в его оде «Вольность» (имеется в виду колоритное упоминание убийства Павла I), сочиненной, по-видимому, в декабре 1817 г. и частично написанной в петербургской квартире Николая Тургенева (см. коммент. к главе Десятой, XII, 3).


7–14 (См. также: XVII, 1–2; XXXVII, 8–9). Читателя позабавит сравнение онегинского меню с обедом, этим «хаосом рыбы, мяса, дичи и овощей, целым маскарадом», описанным Байроном в октавах LXII–LXXXIV «Дон Жуана», песнь XV, где строфа LXXI кончается так: «Притом, поужинав сытно, сын Парнаса / Воспеть не в силах даже и бекаса» <пер. Т. Гнедич>. По сравнению с меню Талона, стол в «Дон Жуане» гораздо пышнее и носит более специфический характер — в его описании присутствуют как кулинарные рецепты, заимствованные из «Французского повара» (1813) Луи Эсташа Юда, так и ужасный английский акцент с ударением на первом слоге во французских словах («bécasse» здесь исключение).


8Вина кометы; Фр. «vin de la comète» — шампанское урожая года кометы, имеется в виду комета 1811 г., отмеченного также небывалым урожаем винограда. Эту безымянную, но яркую комету первым заметил Оноре Фложерг в Вивьере 25 марта 1811 г. Затем в Париже 21 авг. 1811 г. ее увидел Алексис Бувар. Астрономы в С.-Петербурге наблюдали ее 6 сент. 1811 г. (все даты приведены по новому стилю). Комету можно было наблюдать в небе Европы до 17 авг. 1812 г., по свидетельству Фридриха Вильгельма Августа Аргеландера («Исследования траектории большой кометы 1811 года», Кёнигсберг, 1823).


9Rost-beef окровавленный. Галлицизм (а не опечатка), «rost-beef sanglant», пришедший вместе с комплиментами шеф-повара из Парни («Goddam!» <«Проклятъе!»>, песнь 1; см. коммент. к главе Первой, XXXVII, 6–10).


10трюфли. Эти деликатесные грибы ценились так высоко, что мы, в безвкусный век искусственных ароматов, с трудом можем себе представить. Широко известен анекдот (удачно изложенный Уильямом Куком в «Мемуарах Сэмюэла Фута, эскв., с собранием его подлинных острот, анекдотов, высказываний и проч.», Лондон, 1805) о поэте Сэмюеле Бойсе (1708–49), который «впал в столь жалкую бедность…. что вынужден был не вставать с постели ввиду отсутствия одежды, и когда один из его друзей… прислал ему гинею, он тут же выложил целую крону на грибы и трюфели, чтобы было что положить на гарнир к ломтику ростбифа».

Жозеф Бершу (1765–1839) воспел трюфели в «Гастрономии» (1800), в предпоследней (третьей) песне:

«Du sol périgourdin la truffle vous est chère»

<Возросший в земле Перигора о, трюфель, ты изысканная пища!>.


12Стразбурга пирог. «Pâté de foie gras» <«Паштет из гусиной печени»>. Джеймс Форбс в 1803 г. («Письма из Франции», [Лондон, 1806], I, 395–96) приводит цитату из «Almanach des gourmands»: «…В Страсбурге приготовляются те восхитительные паштеты, что составляют предмет величайшей роскоши среди „emtremet“ <„закусок и холодных блюд“>. Чтобы получить печень надлежащего размера, [гусь] на значительное время превращается в живую жертву. Его до отказа пичкают едой, не дают ни капли воды и держат прикованным за ноги к доске… Пытка… была бы нестерпимой, если бы птицу не подбадривала… мысль о будущем [ее печени], нашпигованной трюфелями и превращенной в приготовленный по всем правилам науки паштет, и [возвещающей] всему свету через посредство мсье Корсле… славу ее имени». У Булвер-Литтона, возможно, воспользовавшегося тем же французским источником, в «Пелэме» (1828), гл. 22, есть схожий пассаж.

Ср. стихотворение Пушкина «К [Михаилу] Щербинину» (1819), строки 7–8:

…И жирный страсбургский пирог

Вином душистым запивает…

Пирог с начинкой из гусиной печени не следует путать, как это часто делают, с «foie gras» <«из гусиной печени»> (рус. паштет), подаваемым в судках. Пирог был «un vrai gibraltar» <«настоящая вещь»> (каким его описывает где-то Брийа-Саварэн), который надлежало брать штурмом, «вонзая в него нож для мяса» (как пишет в одном из своих писем Браммел).


14 У каждого на памяти прелестные строчки (685–87) из «Лета» (1727) Джеймса Томсона:

…ты, лучший из ананасов, гордость

Растительного мира, превосходящий все,

Созданное воображением поэтов в век златой.

Менее известно стихотворение Уильяма Купера «Ананас и пчела» (1779). На всем протяжении девятнадцатого века этот плод считался в России символом роскошной жизни.

XVII

   Еще бокаловъ жажда проситъ

   Залить горячій жиръ котлетъ;

   Но звонъ Брегета имъ доноситъ,

 4 Что новый начался балетъ.

   Театра злой законодатель,

   Непостоянный обожатель

   Очаровательныхъ актрисъ,

 8 Почетный гражданинъ кулисъ,

   Онѣгинъ полетѣлъ къ театру,

   Гдѣ каждый, критикой дыша,

   Готовъ охлопать Entrechat,

12 Обшикать Федру, Клеопатру,

   Моину вызвать для того,

   Чтобъ только слышали его.


3–4 Представление начиналось в половине седьмого, и из двух императорских театров того времени (1819 г.) имеется в виду, вероятно, Большой Каменный в районе Коломны. Балеты разнообразно сочетались с операми и трагедиями.

Следует заметить, как зависим этот пустой день от хода времени. «Те, которые менее всего ценят свое время, имеют обычно наибольшее количество часовых механизмов и более всего обеспокоены точностью их хода» (Мария Эджуорт, «Скука» [1809], гл. 1).


5злой. Также «порочный», «вредный», «злобный», «зловредный», «плохой». Имеет отличие быть единственным односложным прилагательным в русском языке.


6Непостоянный обожатель. Volage adorateur (как употреблено, например, в «Федре» [1677] Расина, II, 1).


6-7обожатель / Очаровательных актрис. Ср.: Стендаль, «Красное и черное» (1831), II, гл. 24:

«„Вот что, дорогой мой [сказал князь Коразов Жюльену Сорелю]… вы что… влюбились в какую-нибудь актрису?“ Русские старательно копируют французские нравы, только отставая лет на пятьдесят. Сейчас [в 1830 г.] они подражают веку Людовика XV»

<пер. под ред. Б. Г. Реизова>.

Таковы русские 1830 г. у Стендаля: они относятся к литературному типу путешествующего московита восемнадцатого столетия.

Насколько эвфемистично здесь сообщение нашего поэта о веселых днях его и онегинской юности в Петербурге, можно догадаться из непристойного, с разными приапическими подробностями (забавно перемешанными с дерзкими политическими шутками) письма Пушкина другому распутнику (Павлу Мансурову, родившемуся в 1795 г. и, таким образом, онегинскому сверстнику) об общих друзьях и молодых актрисах, из Петербурга в Новгород, от 27 окт. 1819 г.: «…Мы не забыли тебя и в 7 часов с ½ каждый день поминаем в театре рукоплесканьями, вздохами — и говорим: свет-то наш Павел! Что-то делает он теперь в Великом Новгороде? завидует нам — и плачет о Кр[ыловой, юной балерине] (разумеется, нижним проходом).

Оставим элегии, мой друг. Исторически буду говорить тебе о наших [следует венерологическое обозрение]… У меня открывается маленький; и то хорошо. Всеволожский Н[икита] играет; мел столбом! деньги сыплются! Сосницкая [актриса] и кн. Шаховской [драматург] толстеют и глупеют — а я в них не влюблен — однако ж его вызывал за его дурную комедию, а ее за посредственную игру.

Tolstoy [Яков] болен — не скажу чем — у меня и так уже много сифилиса в моем письме. Зеленая лампа [общество повес и фрондеров] нагорела — кажется, гаснет — а жаль — масло есть (т. е. шампанское нашего друга). [Имеется в виду Всеволожский, в доме которого происходили встречи]. Пишешь ли ты, мой собрат — напишешь ли мне, мой холосенький [ „холосенький“: этот нежный лепет не имеет гомосексуального подтекста]. Поговори мне о себе — о военных поселеньях. Это все мне нужно — потому, что я люблю тебя — и ненавижу деспотизм…».

Молодые либералы 1819 г. резко осуждали военные поселения. Основанные в 1817 г. с целью понижения расходов на содержание огромной армии в мирное время, они находились в ведении военного советника Александра I графа Алексея Аракчеева (1769–1834). Формировались они из государственных крестьян (т. е. крепостных, принадлежавших не частным землевладельцам, но государству). Такие поселения были построены на голых болотах Новгорода и в диких степях Херсона. Каждая деревня состояла из одной роты (228 человек). Поселенцы были обязаны совмещать военную службу с земледелием в условиях строжайшей дисциплины, подвергаясь суровому наказанию за малейшую провинность. Идея этих «военных поселений» очень привлекала склонного к мистике и систематике Александра. Он рассматривал их, в идеале, как прочный костяк деревень, состоящих из постоянных рекрутов, китайскую стену «chair à canon» <«пушечного мяса»>, пересекающую всю Россию с севера на юг. Ни он, ни Аракчеев не могли понять, почему эта прекрасная идея отталкивала некоторых наиболее выдающихся русских генералов. Военные поселения были смутным предвестием значительно более эффективных и обширных советских трудовых лагерей, основанных Лениным в 1920 г. и процветающих до сих пор (1962).


8Почетный гражданин кулис. По некотором размышлении, моя литературная совесть подсказала мне, что перевод: «завсегдатай актерской уборной» — выбран достаточно правильно (и, в действительности, более тонко сочетается с соответствующими английскими ассоциациями), лучше гармонируя с лаконизмом пушкинского стиля в этой строфе, после которой я вернулся к буквализму.


9Онегин полетел к театру. Онегин мчится в театр, но летит не слишком быстро: его приятель Пушкин опережает его и находится в театре уже на протяжении трех строф (XVIII, XIX, XX), когда туда приезжает Онегин (XXI). Тема погони с ее чередующимися фазами настижения и отставания продлится до XXXVI строфы.


12Федру, Клеопатру [вин. пад. от «Федра», «Клеопатра»]. Я полагаю, что первая имеет отношение к трехактной опере Ж. Б. Лемуана «Федра» (1786) по трагедии Расина, представленной в С.-Петербурге 18 дек. 1818 г., либретто которой было написано Петром Семеновым, переделавшим его из либретто Ф. Б. Гофмана, а дополнительная музыка — Штейбельтом. Партию Федры исполняла Сандунова[12].

Не имея возможности в силу варварского режима посетить Ленинград, чтобы изучить в библиотеках старые театральные афиши, я не могу с уверенностью сказать, которую «Клеопатру» имел в виду Пушкин. Предположительно, это был спектакль французской труппы, разыгрывавшийся в Большом в 1819 г. трижды в неделю (согласно Арапову). Некая французская труппа — та же самая? — давала представления с 4 окт. 1819 г. в Малом театре на Невском проспекте[13]. У Корнеля в его никудышной «Родогуне» (1644) есть сирийская царица с таким именем; имеется несколько опер и трагедий, посвященных более знаменитой египтянке; я сомневаюсь, что опера «Клеопатра и Цезарь», сочиненная для торжественного открытия Берлинской оперы (7 дек. 1742 г.) моим предком Карлом Генрихом Грауном (1701–51) по убогой «Смерти Помпея» (1643) Корнеля, положенной в основу Дж. Дж. Ботарелли, вообще шла в С.-Петербурге; но другая опера — «Смерть Клеопатры» С. Назолини (1791), по либретто A. C. Сографи, которая была поставлена (согласно замечательной «Летописи оперы» Альфреда Лёвенберга, Кембридж, Нью-Йорк, 1943) в Лондоне (1806) и Париже (1813), могла дойти до Петербурга. «Исторический балет в трех актах» Ж. П. Омера под названием «Клеопатра» на музыку Р. Крейцера был представлен в Париже 8 марта 1809 г. Алексис Пирон (Собрание сочинений, [1776], VIII, 105, письмо «Графу Вансу по поводу эстампа, изображающего Клеопатру») говорит: «Я не однажды видел ее в театре» и делает примечание: «Мадемуазель Клэрон играла тогда Клеопатру, которую более не помнят». Я не читал «Плененной Клеопатры» Жоделя, и заинтересовало меня в связи с «Клеопатрой» Мармонтеля (1750) лишь то, что публика на первом представлении присоединилась к свисту, издававшемуся весьма искусно сделанными механическими змеями, и Бьевр саркастически заметил: «Я придерживаюсь мнения аспида».

У Вольтера нет ни одной пьесы о Клеопатре. Легенда, согласно которой «Клеопатра» в «ЕО» соотносится с «Клеопатрой, трагедией Вольтера», проистекает из ошибки М. Гофмана в его примечаниях к «ЕО», изданному Народной библиотекой (1919), и через комментарий Бродского («ЕО», изд. «Мир», 1932) попадает в небрежную компиляцию Д. Чижевского (изд. Гарвардского ун-та, 1953), хотя внимание к этим несуществующим балетам, основанным на несуществующих трагедиях, было привлечено еще в 1934 г. Томашевским («Лит. наследство», т. 16–18, 1110).


13Моину вызвать [вин. пад. от «Моина»]. Героиня вялой трагедии В. Озерова «Фингал» (С.-Петербург, 8 дек. 1805 г.), основанной на французском переводе прозаической поэмы Макферсона. Роль была «создана» великой актрисой Екатериной Семеновой (1786–1849) и позднее украшена ее соперницей Александрой Колосовой (1802–80). Пушкину принадлежат несколько любопытных замечаний об игре этих двух исполнительниц в заметках (опубликованных посмертно) о русском театре, написанных в начале 1820 г.

Об оссианическом стиле в русской литературе см. мои коммент. к главе Второй, XVI, 10–11.

XVIII

   Волшебный край! Тамъ въ стары годы,

   Сатиры смѣлой властелинъ,

   Блисталъ Фонвизинъ, другъ свободы,

 4 И переимчивый Княжнинъ;

   Тамъ Озеровъ невольны дани

   Народныхъ слезъ, рукоплесканій

   Съ младой Семеновой дѣлилъ;

 8 Тамъ нашъ Катенинъ воскресилъ

   Корнеля геній величавой;

   Тамъ вывелъ колкій Шаховской

   Своихъ комедій шумный рой;

12 Тамъ и Дидло вѣнчался славой:

   Тамъ, тамъ, подъ сѣнію кулисъ,

   Младыя дни мои неслись.


Строфы XVIII и XIX добавились осенью 1824 г. в Михайловском, почти год спустя после того, как глава была закончена. Черновики находятся в тетради 2370, л. 20, после заключительной строфы главы Третьей (л. 20, датировано 2 окт. 1824 г.).


1–4 Я отчасти сохранил в переводе плохо сбалансированный синтаксис, когда глагол, который Фонвизин делит с Княжниным, подвешен между двумя обособленными определениями.

Эпитет «переимчивый», который так мелодично занимает в четвертой строке слоги со 2-го по 6-й, невозможно передать по-английски таким прилагательным, которое, будучи вновь переведено на русский, нашло бы свое строгое соответствие только в слове, употребленном Пушкиным (доказательство точности). «Переимчивый» сочетает значения трех прилагательных «подражательный», «приспособчивый» и «присвойчивый».


3Фонвизин. Денис Фонвизин (1745–92) — автор примитивной, но колоритной и забавной комедии «Недоросль» (представленной 24 сент. 1782 г.). С течением времени как сатира, нацеленная честным либералом восемнадцатого века против жестокости, ограниченности и невежества, она утратила свою новизну; но сочность ее выражений и сила крепких характеристик выдержали испытание временем.

Фонвизин является также автором нескольких прекрасных стихов — таких, как написанная александринами в 52 строки басня о плетущей интриги лисе («Лисица кознодей»), — и смелой сатирической (и вместе с тем в стиле самой Императрицы Екатерины) «Универсальной придворной грамматики» (1783).

В своих поверхностных, но прелестно написанных «Письмах из Франции» (1777–78) Фонвизин весьма явственно обнаруживает смесь ярого национализма и несовершенного либерализма, всегда отличавшую самых передовых русских политических мыслителей, начиная с его времени и до декабристов. «Рассматривая состояние французской нации, — пишет он Петру Панину в письме из Аахена от 18/29 сент. 1778 г., — научился я различать вольность по праву от действительной вольности. Наш народ не имеет первой, но последнею во многом наслаждается. Напротив того, французы, имея право вольности, живут в сущем рабстве» и т. д. Он был неприятно поражен «отсутствием военной дисциплины», когда в театре в Монпелье часовой, приставленный к ложе губернатора, «соскучив стоять на своем месте, отошел от дверей, взял стул и, поставя его рядом со всеми сидящими знатными особами, сел тут же смотреть комедию, держа в руках свое ружье». На выраженное Фонвизиным старшему офицеру удивление тот спокойно ответил: «C'est qu'il est curieux de voir la comédie» <«Потому, что ему любопытно смотреть комедию»>.


3–10Княжнин… Озеров… Катенин… Шаховской. Ряд посредственностей.

Яков Княжнин (1742–91) — автор трагедий и комедий, неудачно списанных с более или менее никудышных французских образцов. Я пытался читать его «Вадима Новгородского» (1789), но даже Вольтера читать легче.

Владислав Озеров (1769–1816). «Очень посредственный» (как заметил сам Пушкин на полях биографии Озерова, написанной Вяземским) автор пяти трагедий в высокопарной и сентиментальной манере своей офранцуженной эпохи: «Ярополк и Олег» (1798), «Эдип в Афинах» (1804), «Фингал» (1805), «Дмитрий Донской» (1807) и «Поликсена» (1809). Написание шестой — «Медея» (ее рукопись ныне утрачена) — было прервано: несчастный сошел с ума. Эта роковая болезнь была вызвана, как считают, кознями его литературных недругов (среди них — Шаховской).

Павел Катенин (1792–1853). Очень переоцененный своим другом Пушкиным, переоценившим также «великого» (Пьера) Корнеля, «Сида» (1637) которого, напыщенного и пошлого, Катенин перевел на русский язык (1822). В черновике стихотворения, посвященного театральным делам (18 строк, сочиненных в 1821 г., опубликованных посмертно в 1931 г.), Пушкин уже нашел формулировку (строки 16–17):

И для нее [Семеновой]…

.....................................

Младой Катенин воскресит

Эсхила гений величавый…

Князь Александр Шаховской (1777–1846) — еще один библиографический груз. Театральный режиссер и плодовитый автор разнообразных ничтожных подражаний, в основном французским комедиям, например, «Урок кокеткам, или Липецкие воды» (поставлена 23 сент. 1815 г.), в которой он, сторонник школы архаистов, вывел в образе балладника Фиалкина карикатуру на Жуковского, как за десятилетие до того высмеял сентиментальность Карамзина в фарсе «Новый Стерн». Пьеса «Липецкие воды» (имеются в виду минеральные источники Липецка в Тамбовской губернии) спровоцировала молодое поколение литераторов объединиться в группу «Арзамас» (см. коммент. к главе Восьмой, XIX, 13).

Тем не менее к зиме 1819 г. — время Онегина — «колкий» Шаховской уже оставил так называемый «классицизм» и занял так называемую «преромантическую» позицию, что, однако, никак не отразилось на его жалких писаниях. Исследователи просодии помнят его как создателя первой русской комедии («Не любо не слушай, а лгать не мешай», 23 сент. 1818 г.) «вольными ямбами» (т. е. свободно рифмующимися строками разной длины), до этого использовавшимися в баснях Крылова, — размером, которым будет написана единственная великая русская комедия в стихах «Горе от ума» Александра Грибоедова (завершена в 1824 г.). Пушкин в своем лицейском дневнике конца 1815 г. верно сказал о Шаховском как «не имеющем большого вкуса» и «посредственном».

В 1824 г. булгаринское издание «Русская Талия» оповестило, что намерено опубликовать отрывки из поэмы Пушкина «Бахчисарайский фонтан» в драматургической переработке Шаховского и из «Магической трилогии» Шаховского «Финн», основанной на эпизодах «Руслана и Людмилы». Этот «Финн» был поставлен в С.-Петербурге 3 нояб. 1824 г.

Я не вполне уверен, что неожиданный и неоправданный комплимент Шаховскому в этой строфе (сочиненной, как и последующая, год спустя после того, как глава была закончена) не связан с осведомленностью об этой грядущей публикации.


5–7 Ср.: Вольтер. «Анти-Житон, посвящено мадемуазель [Андриенне] Лекуврер» (французской актрисе, 1714 г.):

Quand, sous le nom de Phèdre, ou de Monime,

Vous partagez entre Racine & vous

De notre encens le tribut légitime.

<Когда под именем Федры или Монимы[14]

Вы делите между Расином и собой

Наш фимиам законной дани>

— процитировал неточно Лернер (Звенья. 1935. № 5. С. 65): «Анти-Житон» имел своей мишенью гомосексуала маркиза де Курсьона, сына мемуариста Филиппа де Курсьона, маркиза де Данго.


12Дидло Шарль Луи (1767–1837) — французский танцовщик и хореограф. С 1801 г. — балетмейстер в С.-Петербурге; его называли «Байроном балета» за «романтическую» фантазию.


13–14кулис… неслись. Бедная рифма, несмотря на «consonne d'appui» <«опорную согласную»>.

XIX

   Мои богини! Что вы? Гдѣ вы?

   Внемлите мой печальный гласъ:

   Всѣ тѣ же ль вы? Другія ль дѣвы,

 4 Смѣнивъ не замѣнили васъ?

   Услышу ль вновь я ваши хоры?

   Узрю ли Русской Терпсихоры

   Душой исполненный полетъ?

 8 Иль взоръ унылый не найдетъ

   Знакомыхъ лицъ на сценѣ скучной,

   И, устремивъ на чуждый свѣтъ

   Разочарованный лорнетъ,

12 Веселья зритель равнодушной,

   Безмолвно буду я зѣвать

   И о быломъ воспоминать?


1Мои богини! Что вы? Где вы? Один из тех редких случаев, когда ситуация необычна и четыре русских слова («Что вы? Где вы?») требуют в два раза больше английских слов в переводе.

Составная рифма «где вы / девы» великолепна…


7Душой исполненный полет. Но слово «flight» <«полет»> в английском двусмысленно <«побег»>.

XX

   Театръ ужъ полонъ; ложи блещутъ;

   Партеръ и кресла, все кипитъ;

   Въ райкѣ нетерпѣливо плещутъ,

 4 И, взвившись, занавѣсъ шумитъ.

   Блистательна, полувоздушна,

   Смычку волшебному послушна,

   Толпою нимфъ окружена,

 8 Стоитъ Истомина; она,

   Одной ногой касаясь пола,

   Другою медленно кружитъ,

   И вдругъ прыжокъ, и вдругъ летитъ,

12 Летитъ, какъ пухъ отъ устъ Эола;

   То станъ совьетъ, то разовьетъ,

   И быстрой ножкой ножку бьетъ.


3В райке. «Раек», «маленький парадиз» — галлицизм, арготизм для обозначения верхней галереи в театре. Эрик Партридж в своем «Словаре сленга и ненормированного английского» (1951) датирует 1864 г. первое употребление в английском слова «парадиз» применительно к театральной галерее и добавляет: «Всегда ощущалось его французское происхождение; вышло из употребления в 1910 г.». Несомненно, это просто адаптация парижского paradis (страна плебейского блаженства и адской жары), упоминаемая многими литераторами восемнадцатого века (например, Вольтером). По странному совпадению, занимавших самые верхние места в лондонских театрах называли в 1810-е годы «богами галереи» (Джон С. Фармер и У. Э. Хенли. «Сленг и его соответствия», 1893).


5–14 Дуняша Истомина (имя уменьшительное от Евдокии, Авдотьи; 1799–1848) — очень талантливая и миловидная «пантомимная танцовщица», ученица Дидло. Дебютировала 30 авг. 1815 г. в «пасторальном балете» «Ацис и Галатея» (музыка К. Кавоса, постановка Дидло). Арапов в своей восхитительной «Летописи» (с. 237–38) говорит о ней: «Истомина была среднего роста, брюнетка, красивой наружности, очень стройна, имела черные огненные глаза, прикрываемые длинными ресницами, которые придавали особый характер ее физиогномии; она имела большую силу в ногах, апломб на сцене и вместе с тем грацию, легкость, быстроту в движениях; пируэт ее [вращение на одном пальце ноги] и ее элевация [способность взлететь и оставаться в воздухе на дивные мгновения] были изумительны».

Насколько мне удалось обнаружить, конкретной постановкой, которую Пушкин мог иметь здесь в виду, был, скорее всего, представленный 12 янв. 1820 г. (по крайней мере, двумя неделями позже, чем в романе) двухактный балет Дидло «Калиф багдадский» на музыку Фердинандо Антонолини, в котором партию Зетюльбы танцевала Истомина. Это было, однако, не новое, а второе исполнение (первое состоялось 30 авг. 1818 г. с Зетуюльбой-Лихуганой). Другие датировки неубедительны. Арапов свидетельствует, что все балерины участвовали в «большом дивертисменте» балета Дидло «Победа на море» на музыку Антонолини, данного в качестве дополнения к первой части представления — «Русалке» (см. коммент. к главе Второй, XII, 14 и к главе Пятой, XVII, 5). «Драконы» или «змеи», а также вычеркнутые Пушкиным «медведи», упоминаемые далее (XXII, 1 и коммент. к XXII, 1–4), предполагают другой волшебный балет, поставленный Дидло на этот раз в китайском роде, а именно дивертисмент в четырех действиях «Хен-Зи и Тао» («Красавица и чудовище») на музыку Антонолини; однако дата первого представления (30 авг. 1819 г.) также слишком ранняя, и у меня есть основания думать, что Истомина не танцевала в этот вечер. Балет был повторен 30 октября и 21 ноября. В один из этих дней Пушкин опоздал на спектакль; он только что вернулся из Царского. Там медведь сорвался с цепи и помчался по аллее парка, где мог причинить неприятность царю Александру, случись тому проходить мимо. Пушкин сострил: «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!».

Пушкин прозябал в Кишиневе, когда в Петербурге, в Большом Каменном театре Истомина танцевала Черкешенку в балете Дидло по поэме Пушкина «Кавказский пленник», написанной в 1820–21 гг. Хореографическая пантомима («Кавказский пленник, или Тень невесты», музыка Кавоса) с черкесскими играми, сражениями и парящим привидением была очень хорошо принята на первом представлении 15 янв. 1823 г. Две недели спустя (и чуть больше трех месяцев до начала работы над «ЕО») Пушкин писал из Кишинева брату Льву в С.-Петербург, требуя подробностей постановки и исполнения партии Черкешенки Истоминой, «за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику». Если, как полагают выискиватели прототипов, гадкий утенок Мария Раевская, которая в тринадцать лет познакомилась с Пушкиным на Кавказе, действительно была, «за спиной Пишо», образцом для (не очень характерной или оригинальной) восточной героини, то последующая замена одной девицы другою, более раннею, должна их заинтересовать.

Эта строфа (глава Первая, XX), написанная в Одессе, несомненно, продиктована желанием Пушкина отблагодарить талантливую танцовщицу за роль Черкешенки и за ожидаемое исполнение ею партии Людмилы. И просто ради утверждения, что Татьяна превосходит похотливую троянскую Елену, наш поэт будет шутливо допускать в ноябре 1826 г. (глава Пятая, XXXVI, 7–11) <отдельное издание>, что Киприда Гомера превосходит «мою Истомину».

Приехав в театр только в следующей строфе, Онегин пропустил выход Истоминой, но семь глав спустя, когда (как описано в главе Восьмой, XXXV, 9, 12–13) зимой 1824 г. он читает русские журналы за тот год, ему сообщают, что именно было пропущено. В «Литературных листках» Булгарина, IV, (18 февр. 1824 г.) он мог найти эти десять строк — самый первый опубликованный пассаж пушкинского романа (глава Первая, XX, 5–14), где издатель замечает, что строки «продиктованы наизусть» путешественником, возможно, самим Онегиным, который только что был в Одессе; или, что более правдоподобно, Онегин мог открыть булгаринский «альманах» «Русская Талия на 1825 год» (изданный в середине декабря 1824 г.) и найти там те же десять строк, перепечатанных под портретом весьма пухлой Истоминой работы Федора Иордана (она танцевала в С.-Петербурге 8 дек. 1824 г. в первом представлении «волшебно-героического» в пяти действиях балета Дидло по «Руслану и Людмиле»), равно как и первые когда-либо напечатанные строки «Горе от ума» Грибоедова (см. коммент. к главе Восьмой, XXXV, 7–8).

Осенью 1817 г. Истоминой было всего 18 лет, когда ее тихое обаяние, темные волосы и цветущая красота стали причиной знаменитой дуэли в С.-Петербурге. После размолвки со своим юным покровителем графом Шереметевым 5 ноября того же года она была приглашена Грибоедовым на чашку чая в апартаменты, которые он разделял с графом Завадовским (в ком искатели прототипов усматривают черты персонажа, упомянутого в «Горе от ума»: дейст. IV, явл. IV:

…Во-первых, князь Григорий!!

Чудак единственный! нас со смеху морит!

Век с англичанами, вся английская складка,

И так же он сквозь зубы говорит,

И так же коротко обстрижен для порядка).

Завадовский страстно ее любил. Шереметев обратился за советом к Якубовичу, известному сорвиголове (уже отправившему в мир иной дюжину смельчаков), который предложил «partie carrée» <«дуэль четырех»>. И Завадовский, и Грибоедов, вполне естественно, стремились взяться за Якубовича; по некотором размышлении, составились пары: Завадовский стал против Шереметева, а Грибоедов — Якубовича. Дуэль началась со встречи Завадовского и Шереметева на Волковом Поле около полудня 12 ноября (Онегин был, вероятно, еще в постели). Оружием служили пистолеты Лепажа, а расстояние в шагах было 6+6+6 (см. коммент. к главе Шестой, XXIX–XXX); секундантами стали д-р Джон и друг Онегина Каверин. Шереметев стрелял первым — и его пуля оторвала кусок воротника от сюртука Завадовского. «Ah, il en voulait à ma vie! À la barrière!» <«Ax, он покушался на мою жизнь! К барьеру!»>, — закричал граф Завадовский (бессознательно перефразируя восклицание графа де Розамбера из «Конца любовных похождений Фобласа», когда в другого рода дуэли пуля противника срезала прядь волос с головы де Розамбера: «C'est à ma cerrvelle qu'il en veut!» <«Ему нужна моя голова!»>) — и с шести шагов прострелил Шереметеву грудь. В гневе и агонии несчастный, как большая рыба, бился и нырял в снег. «Вот тебе и репка», — сказал ему Каверин печально и нелитературно. Смерть Шереметева отсрочила встречу Якубовича и Грибоедова; она состоялась через год (23 окт. 1818 г.) в Тифлисе; замечательный стрелок, зная, как сильно великий писатель любил играть на фортепиано, ловко ранил его в ладонь левой руки, повредив мизинец; это не помешало Грибоедову продолжить свои музыкальные импровизации, но спустя десять лет этот согнутый палец стал единственной приметой при опознании его тела, страшно изуродованного персидской толпой во время антирусского мятежа в Тегеране, где он был посланником. Путешествуя на юг из Грузии через Армению, по дороге в Арзрум Пушкин, знавший Грибоедова с 1817 г., повстречал 11 июня 1829 г. на повороте дороги арбу, запряженную двумя волами, везшую тело Грибоедова в Тифлис. Истомина вышла замуж за второстепенного актера Павла Якунина и умерла от холеры в 1848 г.

XXI

   Все хлопаетъ. Онѣгинъ входитъ:

   Идетъ межъ креселъ по ногамъ,

   Двойной лорнетъ, скосясь, наводитъ

 4 На ложи незнакомыхъ дамъ;

   Всѣ ярусы окинулъ взоромъ,

   Все видѣлъ: лицами, уборомъ

   Ужасно недоволенъ онъ;

 8 Съ мужчинами со всѣхъ сторонъ

   Раскланялся, потомъ на сцену

   Въ большомъ разсѣяньи взглянулъ,

   Отворотился, и зѣвнулъ,

12 И молвилъ: «всѣхъ пора на смѣну;

   Балеты долго я терпѣлъ,

   Но и Дидло мнѣ надоѣлъ».


Общее поведение Онегина в этой и других строфах можно сравнить с поведением, иронически описанным анонимным автором в журнале «Сын Отечества», XX (1817), 17–24: «Вступая в свет, первым себе правилом поставь никого не почитать… Отнюдь ничему не удивляйся, ко всему изъявляй холодное равнодушие… Везде являйся, но на минуту. Во все собрания вози с собою рассеяние, скуку; в театре зевай, не слушай ничего… Вообще дай разуметь, что женщин не любишь, презираешь… Притворяйся, что не знаешь родства… Вообще страшись привязанности: она может тебя завлечь, соединить судьбу твою с творением, с которым все делить должно будет: и радости, и горе. Это вовлечет в обязанности… Обязанности суть удел простых умов; ты стремись к высшим подвигам».

Я не могу удержаться от того, чтобы не процитировать, в любопытной связи с этим, вздор на манер Вольтера (не без налета символического романтизма) из весьма переоцененного романа Стендаля «Красное и черное», гл. 37:

«В Лондоне Жюльен познакомился с фатовством высшего пошиба. Он сошелся с молодыми русскими вельможами [названными в дальнейшем „les dandys ses amis“], которые посвятили его в эти тонкости.

— Вы — избранник судьбы, мой дорогой Сорель, — говорили они ему, — вам от природы присуще то холодное выражение лица — на сто миль от того, что вы сейчас испытываете, — которое с таким трудом дается нам.

— Вы не понимаете своего века, — говорил ему князь Коразов. — Делайте всегда обратное тому, что от вас ожидают..»

<пер. под ред. Б. Реизова>.


1, 4, 5, 7–9 Это — строфа с наибольшим количеством строк, имеющих скольжение на второй стопе. Как и в другом месте (см. коммент. к главе Четвертой, XLVI, 11–14), использование этой разновидности совпадает с передаваемым смыслом. Никакой другой ритм не может лучше выразить затрудненное движение Онегина и его намерение рассмотреть окружающее.


2, 5по ногам... ярусы. В «Моих замечаниях об русском театре» Пушкин в 1820 г. писал: «Пред началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми». Обратите внимание на галльское построение предложения.

В Большом Каменном театре было пять ярусов.


3Двойной лорнет. На протяжении романа Пушкин использует слово «лорнет» в двух значениях: в общем значении монокля или пенсне, модно закрепленного на длинной ручке, которым денди пользовался столь же элегантно, сколь красотка своим веером, и в узком смысле «театрального бинокля», фр. «lorgnette double», который, как я предполагаю, имеется здесь в виду.

В «Елисее» Майкова (1771), песнь I, строка 559, Гермес переодевается в полицейского капрала, делая усы из собственных черных крыльев, а в другом воплощении, песнь III, строка 278, превращается в петиметра. В строках 282–83:

Ермий со тросточкой, Ермий мой со лорнетом,

В который, чваняся, на девушек глядел.

Это монокль щеголей восемнадцатого века.

В «Горе от ума» Грибоедова, III, 8 (где день Чацкого в Москве совпадает по времени со днем Онегина в С.-Петербурге: зима 1819–20 гг.), юная графиня Хрюмина направляет свой «двойной лорнет» на Чацкого; в данном случае, конечно, это не бинокль, но монокль, очки на ручке.

К середине века и позднее, когда русский роман пропитался вульгарностью и небрежностью (кроме, разумеется, Тургенева и Толстого), иногда можно встретить «двойной лорнет» вместо пенсне[15].


5окинул взором. По-английски тавтологично.


14Но и Дидло мне надоел. «Романтический писатель», упомянутый Пушкиным в примеч. 5, приложенном к онегинскому аллитерационному зевку, идентифицируется по черновому варианту (2370, л. 82), где предложение начинается со слов: «Сам Пушкин говаривал…».

XXII

   Еще амуры, черти, змѣи

   На сценѣ скачутъ и шумятъ,

   Еще усталые лакеи

 4 На шубахъ у подъѣзда спятъ;

   Еще не перестали топать,

   Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;

   Еще снаружи и внутри

 8 Вездѣ блистаютъ фонари;

   Еще, прозябнувъ, бьются кони,

   Наскуча упряжью своей,

   И кучера, вокругъ огней,

12 Бранятъ господъ и бьютъ въ ладони:

   А ужъ Онѣгинъ вышелъ вонъ;

   Домой одѣться ѣдетъ онъ.


1–4 Переводчики хлебнули горя с первым четверостишием. <Приводятся переводы Генри Сполдинга (1881), Клайва Филиппса-Уолли (1904 [1883]), Бабетт Дейч (1936), Оливера Элтона (1937), Дороти Прэл Рэдин (1937)>.

Ни один из этих переводчиков не понял, что лакеи — это праздное и сонное племя, — карауля хозяйские шубы, крепко спали, растянувшись поверх этих удобных груд мехов. Кучера были не столь удачливы.

Между прочим, вначале у Пушкина (черновик 2369, л. 10 об.) вместо «амуров» были «медведи», что могло бы помочь в выявлении существовавшей в воображении поэта связи между театром и сном Татьяны (глава Пятая) с его «косматым лакеем».

Эти «amours, diables et dragons» <«амуры, черты и драконы)», резвящиеся в балете Дидло в С.-Петербурге в 1819 г., являют собой шаблонных персонажей парижской оперы столетней давности. Они упоминаются, например, в песне Ш. Ф. Панара «Описание Оперы» (на мотив «Réveillez-vouz, belle endormie» <«Проснитесь, спящая красавица»> Дюфрени и Раго де Гранваля), «Сочинения» (Париж, 1763).


5–6 Эта интонация (технически относящаяся к перечислению) открывает серию зловещих перекличек, следующих одна за другой на протяжении сна Татьяны (в главе Пятой), празднования именин (там же) и ее московских впечатлений (в главе Седьмой):

Глава Первая, XXII, 5–6:

Еще не перестали топать,

Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать…

Глава Пятая, XVII, 7–8:

Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,

Людская молвь и конский топ…

Глава Пятая, XXV, 11–14:

Лай мосек, чмоканье девиц,

Шум, хохот, давка у порога,

Поклоны, шарканье гостей,

Кормилиц крик и плач детей.

Глава Седьмая, LIII, I:

Шум, хохот, беготня, поклоны…

Следует отметить также:

Глава Шестая, XXXIX, II:

Пил, ел, скучал, толстел, хирел…

Глава Седьмая, LI, 2–4:

Там теснота, волненье, жар,

Музыки грохот, свеч блистанье,

Мельканье, вихорь быстрых пар…

Два последних примера переходят в технику составления описи; множество длинных перечней впечатлений, вещей, людей, авторов и так далее, из которых наиболее замечательный образец — глава Седьмая, XXXVIII.

Подобные интонации не раз встречаются у Пушкина, но нигде не бросаются в глаза так, как в его поэме «Полтава» (3–16 окт. 1828 г.), песнь III, строки 243–46:

Швед, русский — колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет,

Гром пушек, топот, ржанье, стон,

И смерть и ад со всех сторон.


7снаружи и внутри. Совершенно неправдоподобно, чтобы Джеймс Расселл Лоуэлл читал «Онегина» по-русски или в буквальном рукописном переводе, когда писал свое стихотворение в девяти катренах «Снаружи и внутри» (в книге «Под ивами и другие стихотворения», 1868), которое начинается словами:

Мой кучер там в лунном свете

Смотрит сквозь боковой фонарь на дверях;

Я слышу его и его собратьев ругань…

и в котором далее описывает, «как, подпрыгивая на месте, <кучер> согревает свои мерзнущие ноги»; но совпадение восхитительно. Можно вообразить себе ликование искателя перекличек, родись Лоуэлл в 1770 г. и переведи его Пишо в 1820 г.


12 Старое английское понятие «to beat goose» <«хлопать как гусь»>, которое здесь невольно напрашивается, означает бить в ладони, делая мах руками то перед грудью, то за спиной. Это именно то, что кучера — эти господские слуги — делали, когда стояли вокруг костров перед театром, одетые в свои хорошо подбитые, но не всегда защищавшие от холода синие, коричневые, зеленые, как у Деда Мороза, тулупы.

Англичанин Томас Рейкс (1777–1848), посетивший Петербург десятилетие спустя (1829–30), замечает в своем «Дневнике»: «Большие костры… раскладывались близ главных театров для кучеров и слуг». Однако позднее костры были заменены «уличными печками».


14 Щеголи тех времен «неизменно отправлялись домой переодеться… после оперы, прежде чем посетить… бал или ужин» (см.: Капитан Джессе, «Браммел», II, 58).


5 сент. 1825 г. в Одессе Пушкин закончил эту первую часть главы Первой, кроме двух строф (XVIII и XIX), включенных в «ЕО» годом позже.

XXIII

   Изображу ль въ картинѣ вѣрной

   Уединенный кабинетъ,

   Гдѣ модъ воспитанникъ примѣрной

 4 Одѣтъ, раздѣтъ и вновь одѣтъ?

   Все, чѣмъ для прихоти обильной

   Торгуетъ Лондонъ щепетильной

   И по Балтическимъ волнамъ

 8 За лѣсъ и сало возитъ намъ,

   Все, что въ Парижѣ вкусъ голодной,

   Полезный промыселъ избравъ,

   Изобрѣтаетъ для забавъ,

12 Для роскоши, для нѣги модной, —

   Все украшало кабинетъ

   Философа въ осмнадцать лѣтъ.


Рядом с сильно правленным черновиком этой строфы (2369, л. 11; воспроизведено А. Эфросом в кн. «Рисунки поэта» [Москва, 1933], с. 121), в левом поле Пушкин нарисовал профили графини Воронцовой, Александра Раевского и ниже, против заключительных строк — графа Воронцова. Если судить по присутствию этих рисунков, я бы не датировал строфу — ранее середины октября 1823 г., когда Пушкин мельком видел графиню, бывшую на последнем месяце беременности, сразу же по ее возвращении из Белой Церкви в Одессу в сентябре (см. коммент. к главе Первой, XXXIII, I).


1Изображу ль. Галлицизм в построении фразы; ср.: «dirai-je».


2Уединенный кабинет. Гардеробная, мужской будуар. Ср.: Парни: «Voici le cabinet charmant / Où les Grâces font leur toilette» <«Вот очаровательная комната / Где Грации занимаются своим туалетом»> («Туалетная комната» в кн.: «Эротические стихотворения», кн. III, 1778).


4Одет, раздет и вновь одет. Оригинал имеет невероятное сходство со строкой 70 «Гудибраса» Сэмюеля Батлера (ч. I, песнь I, 1663):

Опровергнуть, изменить мнение и вновь опровергнуть.

Французский стихотворный перевод —

Change la thèse, et puis réfute.

— «Гудибрас», «poême écrit dans le tems des Troubles d'Angleterre» <«поэма, написанная в тяжелые для Англии времена»> (Лондон, 1757), в переводе Джона Таунли (1697–1782), была редкой книгой к 1800 г. Пушкин, вероятно, видел эту ловкую штуку Таунли в издании Жомбера, «…poême… écrit pendant les guerres civiles d'Angleterre» <«…поэма… написанная в период гражданских войн в Англии»> (в 3 т., Лондон и Париж, 1819), с параллельным английским текстом. Можно доказать, что мнимо-героический стиль автоматически влечет один элемент за другим в той же последовательности, создавая здесь учетверенное совпадение (стилистическая формула, метр, ритмика и фоника). См., например, строки 52–53 в «Днях Танкарвиля» (1807) Пьера Антуана Лебрена:

Le lièvre qui, plein de vitesse,

S'enfuit, écoute, et puis s'enfuit…

<Заяц, который на полной скорости

Мчался, прислушивался и мчался вновь…>.


5–8 В «Светском человеке» (1736) Вольтер пишет (строки 20–27): «Tout sert au luxe, aux plaisirs… / Voyez-vous pas ces agiles vaisseaux / Qui… de Londres… / S'en vont chercher, par un heureux échange, / De nouveaux biens» <«Bce служит роскоши, забавам… / Видите эти проворные корабли / Которые… из Лондона… / Уходят искать для удачного обмена / Новые ценности)», а Байрон в «Дон Жуане», X (1823), XLV, направив своего героя в объятия императрицы Екатерины, ссылается на торговый договор между Англией и Россией и на «балтийскую навигацию, / Шкуры, ворвань, сало». Но если фрагмент не был бы процитирован во французской или русской периодике, Пушкин не мог бы в то время знать песнь X, так как она не была отрецензирована даже в английских журналах до сентября — октября 1823 г. и попала в Россию в переводе Пишо не ранее конца 1824 г.


6Лондон щепетильный. Этот эпитет означал бы сегодня просто «мелочный», но во времена Пушкина он все еще сохранял аромат восемнадцатого века как «имеющий отношение к модным безделушкам». Торговец подобными изделиями занимал место где-то между французским ювелиром или продавцом золотых или серебряных украшений и английским галантерейщиком.

См. «Щепетильник» (1765) — одноактную комедию, не лишенную таланта, — и, поистине, очаровательную, если сравнить ее с макулатурой, появлявшийся в России в это время, — малоизвестного драматурга Владимира Лукина (1737–94), подражавшего Пьеру Клоду Нивеллю де ля Шоссе (1692–1754). Завезенные (из Франции) причудливые вещицы, упомянутые в пьесе, это — подзорные трубы, севрский фарфор, табакерки, бронзовые фигурки купидонов, шелковые маски, обручальные кольца, часы с репетиром и другие пустяки («безделицы», «безделки», «безделушки», «безделюшки»).


11–13 Случаи смежной позиции строки со скольжением на второй стопе, или Медленной строки, и строки со скольжением на первой и третьей стопе, или Быстрого течения, часто встречаются в «ЕО», но очень редко Медленная строка стоит между двумя Быстрыми течениями. В действительности, данный отрывок, кажется, единственный в «ЕО» с такой великолепной модуляцией:

Изобретает для забав,

Для роскоши, для неги модной —

Все украшало кабинет.

Схематически он может быть представлен (с О, обозначающим отсутствие скольжения, и X — его наличие[16]) так:

ХОХО

ОХОО

ХОХО

Интересно обнаружить в английских стихах (где строки со скольжением на первой и третьей стопе столь же редки, как и в русских) сходный пример; ср. «Надгробная песнь» Эмерсона, строки 19–21.

XXIV

   Янтарь на трубкахъ Цареграда.

   Фарфоръ и бронза на столѣ,

   И, чувствъ изнѣженныхъ отрада,

 4 Духи въ граненомъ хрусталѣ;

   Гребенки, пилочки стальныя,

   Прямыя ножницы, кривыя,

   И щетки тридцати родовъ —

 8 И для ногтей, и для зубовъ.

   Руссо (замѣчу мимоходомъ)

   Не могъ понять, какъ важный Гримъ

   Смѣлъ чистить ногти передъ нимъ,

12 Краснорѣчивымъ сумасбродомъ:

   Защитникъ вольности и правъ

   Въ семъ случаѣ совсѣмъ неправъ.


1Янтарь на трубках Цареграда. Русские поэты пользовались благозвучным «Царьград» (см. также «Путешествие Онегина», XXVI, 4) для обозначения Константинополя — города, который русские патриоты (такие, как славянофилы) стремились вывести из-под ислама и передать православной церкви как воплощению «Святой Руси». Упомянутые здесь модные курительные принадлежности — длинные турецкие трубки с янтарными мундштуками и разнообразными орнаментами — это южнорусские «чубуки» и «украшенные драгоценными камнями chibouques» Байрона (беспечно употребившего французскую транскрипцию местного слова в «Абидосской невесте» [1813], I, 233).


1–8 Поуп (также следуя французским образцам, но преодолевая их, благодаря богатству английской образности и самобытности стиля) описывает (1714) дамскую туалетную комнату в более изощренных подробностях («Похищение локона», I, 133–138):

Там ярко заблистал индийский клад,

Здесь веет аравийский аромат.

Слон с черепахой как бы заодно,

Им сочетаться в гребнях суждено.

Уместен каждый, кажется, предмет:

Булавки, бусы, Библия, букет.

<Пер. В. Микушевича>.

Поуп был малоизвестен в России девятнадцатого века, где его имя произносилось через «о», как в слове «поп», и с гласной «е» на конце. В период написания главы Первой (1823) Пушкин знал «английского Буало» по французским переводам. Его «Собрание сочинений» издал Жозеф де Ля Порт (Париж, 1779), и там было несколько переводов «Похищения локона» — Марты, графини Кайю (1728), П. Ф. Гийо-Дефонтена (1738), Мармонтеля (1746), Александра Де Мулена (1801), Э. Т. М. Урри (1802) и др.

Среди вещей известного модника Джорджа Брайена Браммела (когда имущество Разорившегося Красавчика было продано на аукционе после того, как он уехал из Лондона в Кале в мае 1816 г.) его биограф капитан Уильям Джессе («Жизнь», т. I, гл. 24) упоминает «высокое зеркало на подвижной раме в оправе из красного дерева на роликах, с двумя медными руками, каждая для одной свечи», а также разные художественные редкости, как севрский фарфор и весы для писем с позолоченным купидоном, «взвешивающим сердце». Позднее, в Кане, потрепанный, но неисправимый виртуоз потратил большие деньги на приобретение бронзы — пресс-папье «мраморного, увенчанного небольшой бронзовой фигурой орла», принадлежавшего, как говорили, Наполеону.

Чтение английских, немецких, польских и других переводов нашей поэмы навевает невообразимую скуку, но я нашел в своих папках копии следующих ужасных, невероятно «растянутых» и отвратительно вульгарных переводов этой строфы. <Приводятся немецкие переводы д-ра Роберта Липперта (1840), Фридриха Боденштедта (1854), д-ра Алексиса Люпуса (1899)>.

В польском переводе Юлиана Тувима (Варшава, 1954) предпринимается попытка преодолеть чудовищную трудность поиска мужских рифм в польском языке (их нет среди слов, состоящих более чем из одного слога):

Приз за нелепость, однако, принадлежит раннему польскому переводу Л. Бельмонта (1902) под ред. д-ра Вацлава Ледницкого (Краков, 1925).

Экстракты фиалки и макового зерна в этом переводе превосходят по смехотворности нюхательную соль и мыло Липперта, губки и щетки для бороды Боденштедта и изящные наборы туалетных принадлежностей Люпуса.

Английские переводчики в целом более рассудительны, даже когда ошибаются. <Приводятся английские переводы отдельных строк: 7–8 — Сполдинга (1881), 5 — Элтона (1936), 3 — Дейч (1936), 2 — Рэдин (1937)>.


4Духи. Русское слово всегда во множественном числе; вероятно, истинный щеголь пользовался одними и теми же духами.


10важный Грим. Будучи отнесен к вещам, этот эпитет означает «существенный», но в применении к людям он имеет ряд совокупных смыслов, относящихся к должности (значительный, высокопоставленный), положению (влиятельный), поведению (серьезный, величавый) и общему внешнему виду (степенный, внушительный). Подобной же трудностью отмечен и точный перевод словосочетания «важный генерал» в главе Седьмой, LIV, 4.


12Красноречивым сумасбродом. Образно говоря, это определение — нечто среднее между Вольтеровым грубым определением Руссо как «un charlatan déclamateur» <«шарлатана краснобая»> (Эпилог к «Гражданской войне в Женеве», 1768) и романтической трактовкой Байрона: «Дикарь Руссо, софист-самоучитель, / Страсть расцветивший, выживший из бед / Хмель красноречья» <пер. Г. Шенгели> (Чайльд-Гарольд, III, LXXII).

Пушкинское примеч. 6 к этим строкам представляет собой цитату из «Исповеди» Жана Жака Руссо (Женева, 1781 и 1789 гг.), относящуюся к Фредерику Мельхиору Гримму (1723–1807), французскому энциклопедисту немецкого происхождения. Фрагмент, повествующий о 1757 г., находится в части II книги IX, написанной в 1770 г., и начинается так:

«Столь же пустой и фатоватый, сколь тщеславный, с мутными глазами навыкате, с развинченными манерами, он имел претензию нравиться женщинам… он начал прихорашиваться, его туалет стал для него вопросом первостепенной важности, все знали…»

<пер. Д. Горбова>.

XXV

   Быть можно дѣльнымъ человѣкомъ

   И думать о красѣ ногтей:

   Къ чему безплодно спорить съ вѣкомъ?

 4 Обычай деспотъ межъ людей.

   Второй, мой Евгеній,

   Боясь ревнивыхъ осужденій,

   Въ своей одеждѣ былъ педантъ

 8 И то, что мы назвали франтъ.

   Онъ три часа, по крайней мѣрѣ,

   Предъ зеркалами проводилъ,

   И изъ уборной выходилъ

12 Подобный вѣтренной Венерѣ,

   Когда, надѣвъ мужской нарядъ,

   Богиня ѣдетъ въ маскарадъ.


5Чадаев. В первом издании имя заменено звездочками. Правильно произносится «Чадаев», пишется обычно «Чаадаев», а иногда — «Чедаев». Полковник Петр Чаадаев (1793–1856) в онегинское время был личностью странной и выдающейся, щеголем и философом, человеком удачливым и остроумным, влиятельным вольнодумцем, поглощенным позднее учением мистицизма. Денис Давыдов в замечательном стихотворении «Современная песня» (1836), предвосхитившем сатирический стиль Некрасова, обращается к Чаадаеву презрительно: «маленький аббатик». Чаадаев — автор «Философических писем», написанных по-французски на заре 1820-х годов. Одно из них было напечатано по-русски в журнале «Телескоп», XXXIV (1836), после чего автора официально объявили сумасшедшим. «Письма» впервые опубликованы иезуитом Иваном Гагариным в книге «Избранного» Чаадаева в Париже в 1862 г.


12Венере. Предполагаю, что Пушкин имеет здесь в виду картину «Венера за туалетом» (известную также как «Туалет Венеры») Франческо Альбано или Альбани (1578–1660), посредственного художника сентиментальных аллегорий (его невероятная слава покоится, как представляется, на традиционно панегирических упоминаниях его имени во французской поэзии восемнадцатого века — см. коммент. к главе Пятой, XL, 3).

XXVI

   Въ послѣднемъ вкусѣ туалетомъ

   Занявъ вашъ любопытный взглядъ,

   Я могъ бы предъ ученымъ свѣтомъ

 4 Здѣсь описать его нарядъ;

   Конечно бъ это было смѣло,

   Описывать мое же дѣло:

   Но панталоны, фракъ, жилетъ,

 8 Всѣхъ этихъ словъ на Русскомъ нѣтъ;

   А вижу я, винюсь предъ вами,

   Что ужъ и такъ мой бѣдный слогъ

   Пестрѣть гораздо меньше бъ могъ

12 Иноплеменными словами,

   Хоть и заглядывалъ я встарь

   Въ Академическій Словарь.


1–4 Рядом с черновиком (2369, л. 12 об; Эфрос, с. 125) на левом поле Пушкин нарисовал римский профиль Амалии Ризнич (см. коммент. к главе Первой, LIV).


4его наряд. Я полагаю, что на этом именно балу (зима 1819 г.) он был не просто в черном «фраке», но (следуя более Лондону, чем Парижу) во френче лазурного цвета с медными пуговицами и бархатным воротничком, с полами, закрывающими бедра, поверх очень облегающего белого жилета; весьма вероятно, что его брегет с репетиром, со свободно свисающей цепочкой карманной печати, лежал в переднем правом кармане брюк, которые, как я представляю себе, были синего цвета панталонами (также именующимися «трико» — нанковые трико с тремя пуговицами на лодыжке), натянутыми поверх лаковых «escarpins» <«туфель-лодочек»>! Существовало тридцать два способа повязывать галстук.


7панталоны, фрак, жилет. — Перечень, безусловно, французский — «pantalon», «frac», «gilet».

Десятью годами раньше в поэме «Монах» юный Пушкин следовал Карамзину и другим писателям, употребляя для обозначения верхней одежды, закрывающей ноги, русское слово «штаны» («фрак с штанами… жилет»), которое первоначально обозначало любой вид нижнего белья для ног (то, что сегодня называется «подштанники» или «кальсоны», фр. «caleçon»), но к концу восемнадцатого века стало подразумевать «небольшую деталь одежды», т. е. бриджи до колен, достающие только до верхней части икры в чулке. В годы моей юности, до периода советской провинциализации, говорили «панталоны» и «штаны», в то время как синоним «брюки» считался в С.-Петербурге ужасным вульгаризмом, вкупе с «жилеткой» — словом, употреблявшимся низами вместо слова «жилет».

В ходе довольно комичного изучения борьбы Фридриха Энгельса с русским языком (как это отражено в его немецкой рукописи примечаний к значениям слов первых тридцати трех строф «ЕО») М. П. Алексеев замечает (сборник «Пушкин. Исследования и материалы», [Ленинград, 1956], с. 89, примеч.), что слова «панталоны, фрак, жилет», хотя и отсутствуют в «Словаре Академии Российской» (в 6 т., С.-Петербург, 1789–94), но уже включены в «Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту» Яновского (С.-Петербург, 1803–04, 1806).


14Академический словарь. Примеч. 6, сделанное здесь Пушкиным к отдельному изданию главы Первой (1825), гласит:

«Нельзя не пожалеть, что наши писатели слишком редко справляются со словарем Российской Академии[17]. Он останется вечным памятником попечительной воли Екатерины и просвещенного труда наследников Ломоносова, строгих и верных опекунов языка отечественного. Вот, что говорит Карамзин[18] в своей речи [перед Российской Академией 5 дек. 1818 г.]: „Академия Российская ознаменовала самое начало бытия своего творением, важнейшим для языка, необходимым для авторов, необходимым для всякого, кто желает предлагать мысли с ясностию, кто желает понимать себя и других. Полный словарь, изданный Академией, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев: наша, без сомнения счастливая, судьба, во всех отношениях, есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями. Италия, Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и представили систему языка, которая может равняться с знаменитыми творениями Академий Флорентинской и Парижской. Екатерина Великая [русская императрица, 1762–96]… кто из нас и в самый цветущий век Александра I [годы правления 1801–25] может произносить имя ее без глубокого чувства любви и благодарности?.. [очень французский риторический оборот] Екатерина, любя славу России, как собственную, и славу побед, и мирную славу разума [фр. „raison“], приняла сей счастливый плод трудов Академии с тем лестным благоволением, коим она умела награждать все достохвальное, и которое осталось для вас, милостивые государи, незабвенным, драгоценнейшим воспоминанием.“

[подписано] Примеч. соч.»

(Пушкин в своих примечаниях ведет тонкую игру между «сочинителем» и «издателем»: литературные маскарады были в моде среди писателей-романтиков).

XXVII

   У насъ теперь не то въ предметѣ:

   Мы лучше поспѣшимъ на балъ,

   Куда стремглавъ въ ямской каретѣ

 4 Ужъ мой Онѣгинъ поскакалъ.

   Передъ померкшими домами

   Вдоль сонной улицы рядами

   Двойные фонари каретъ

 8 Веселый изливаютъ свѣтъ,

   И радуги на снѣгъ наводятъ;

   Усѣянъ плошками кругомъ,

   Блеститъ великолѣпный домъ;

12 По цѣльнымъ окнамъ тѣни ходятъ,

   Мелькаютъ профили головъ

   И дамъ, и модныхъ чудаковъ.


Девятнадцать последовательно расположенных строф — с XVIII по XXXVI можно назвать «Преследованием». В XXVII Пушкин настигает своего героя-приятеля и первым добирается до освещенного особняка. Онегин подъезжает, но Пушкин уже внутри. В этой XXVII строфе я попытался точно передать совершенный вид русских глаголов (в других обстоятельствах достаточно хорошо выражаемый по-английски формой настоящего времени), чтобы сохранить в нетронутом виде важный структурный переход от одного персонажа к другому, после которого Пушкин, условный распутник (XXIX) и вдохновенный воспоминатель (XXX–XXXIV, завершающаяся на первоначальной легкомысленной ноте), так основательно берется за дело, что затруднительная хронология в описании вечера Онегина легко отбрасывается прочь (поскольку Онегин не показан распутничающим и играющим, читатель должен предположить, что он проводит на балу семь или восемь часов) посредством великолепного лирического отступления, и Пушкин, задержавшийся на балу (как задержался перед тем в туалетной комнате Онегина), должен снова догонять Онегина на его пути домой (XXXV) только затем, чтобы отстать вновь, в то время как утомленный франт отправляется спать (XXXVI). Преследование, начатое Пушкиным в строфах XVIII–XX, когда на крыльях лирического отступления он прибывает в оперу раньше Онегина (XXI — XXII), теперь закончено.

Если читатель понял механизм этого преследования, он уловил основную структуру главы Первой.


3, 7в ямской карете... Двойные фонари карет. Русское название любого вида четырехколесного закрытого экипажа с наружными козлами для кучера впереди — будь то дорожная карета типа берлин или колесница восемнадцатого века (с двумя лакеями позади), либо почтовый фаэтон, либо строго функциональный современный брогам — это «карета» (польск. «kareta», ит. «carretta», англ. «chariot», фр. «carrosse»). Англичане были всегда очень точны в обозначении типов экипажей, и сложность в определении, какое именно транспортное средство русский имеет в виду в том или ином случае, говоря о «карете», усугубляется трудностью установления соответствий между действительным разнообразием европейского экипажа и его ближайшим английским двойником. Изображения английских почтовых фаэтонов очень напоминают русскую «дорожную карету».

Во времена Онегина богато украшенный и тяжелый экипаж уже заменялся в городах небольшой «carasse-coupé» <«двухместной каретой)». Пассажирская часть экипажа была, если смотреть сбоку, более или менее симметрична (легко ассоциируясь со сказочной тыквой), с дверцей между двумя окнами. Пассажирская же часть двухместной кареты сократилась приблизительно на треть, сохранив дверцу и дальнее окно. Форма очень легкой двухместной кареты, называемой брогам, была использована в первых электрических автомобилях так же, как силуэт пассажирской части экипажа был заимствован, если смотреть сбоку, в первом железнодорожном вагоне. Я не встречал ни одного наблюдения по поводу любопытного ханжества, с которым придерживающийся условностей человек маскирует переход от старой формы к новой.

В России не считалось зазорным для молодого щеголя не иметь собственных лошадей и кареты. Друг Пушкина князь Петр Вяземский не побеспокоился купить экипаж во время своего длительного пребывания в С.-Петербурге. То же бывало и в Лондоне. В «Эпизодах из моей биографии» леди Морган (1859; начато в 1818 г.) леди Корк замечает: «Некоторые достопочтенные мои знакомые нанимают экипаж» (с. 49).


6–11 Ср. «Бал» Баратынского (начато в феврале 1825 г., завершено в сентябре 1828 г.; опубл. в 1828 г.), повесть в стихах, состоящую — в беловом автографе — из 658 ямбических четырехстопников в 47 строфах по 14 строк с рифмовкой abbaceceddifif (строки 15–18):

… Строем длинным

Осеребренные луной,

Стоят кареты…

Пред домом пышным и старинным.

Отдельное издание главы Первой «ЕО» появилось 16 февр. 1825 г. Баратынский к концу февраля написал 46 строк. Из них строки 15–19 были опубликованы в «Московском телеграфе» в 1827 г.


9радуги. Мои собственные воспоминания пятидесятилетней давности хранят не столько призматические цвета, отбрасываемые двумя боковыми фонарями кареты на сугробы, сколько переливчатое мерцание вокруг расплывавшихся пятен уличных фонарей, проникающее сквозь покрытые морозным узором окна кареты и преломляющееся вдоль края стекол.


10плошками. Чашеобразные или в форме горшочка стеклянные сосуды (часто цветные — красные, зеленые, голубые, желтые) с маслом и фитилем, использовавшиеся для освещения.


14модных чудаков. Эксцентричные модники, «hommes a la mode». Я полагаю, что мой перевод сверхточен и что Пушкин тавтологично употребил два слова, чтобы передать одно, а именно «модники», «щеголи», «фаты», «сумасброды», «причудники», «merveilleux» <«чудаки»> (от «merveille», рус. «чудо»), которое подразумевает некую причудливую породу, тогда как обычное слово «модник» означало бы традиционность. Слово «чудак» (которое я перевел модным английским словом того времени «quizz») также означает «странный человек», «эксцентрик», «un original» <«оригинал»>, и именно в этом смысле Пушкин в других местах относит его к Онегину: глава Вторая, IV, 14 — «опаснейший чудак» (сказанное другими); глава Пятая, XXXI, 6 — «чудак» (разговорное); глава Шестая, XLII, 11: «пасмурный чудак»; глава Седьмая: XXIV, 6 — «чудак печальный и опасный» (как представляется Татьяне); глава Восьмая, VIII, 2 — «корчит также чудака»; гл. Восьмая, XL, 4 — «мой неисправленный чудак» (шутливо).

«Чудак» — существительное мужского рода (ужасный московский вульгаризм «чудачка» принадлежит, конечно, иному уровню языка); но как «чудак», «странный человек» постепенно перешел в «модного» при Пушкине, так и существительное женского рода «причудницы», от «причуда» (каприз, прихоть, фантазия, выдумка), означающее «une capricieuse» <«капризуля»>, было образовано для обозначения «une merveilleuse», т. е. экстравагантной модницы, капризной красотки, чудаковатой женщины, избалованной красавицы (глава Первая, XLII и глава Третья, XXIII, 2).

XXVIII

   Вотъ нашъ герой подъѣхалъ къ сѣнямъ;

   Швейцара мимо, онъ стрѣлой

   Взлетѣлъ по мраморнымъ ступенямъ,

 4 Расправилъ волоса рукой,

   Вошелъ. Полна народу зала;

   Музыка ужъ гремѣть устала;

   Толпа мазуркой занята;

 8 Кругомъ и шумъ, и тѣснота;

   Брянчатъ кавалергарда шпоры;

   Летаютъ ножки милыхъ дамъ;

   По ихъ плѣнительнымъ слѣдамъ

12 Летаютъ пламенные взоры,

   И ревомъ скрыпокъ заглушенъ

   Ревнивый шопотъ модныхъ женъ.


4Расправил волоса рукой. Идиома. Это не обязательно приглаживание; напротив, целью могло быть умышленное взъерошивание (см. коммент. к IV, 6). Мисс Дейч делает нелепую интерполяцию: «…своей узкой / Белой рукой он быстро пригладил волосы…».


5Вошел. Интонация перечисления действий в начале этой строфы та же, что и в XVI, 5–7.


7Толпа. Часто употребляется в «ЕО». В нескольких случаях я предпочитаю в переводе слово «толчея» «толпе». Картина бала, обеда, раута или любого другого собрания последовательно связана в «ЕО» с тесной толчеей, толкотней, фр. «la presse» («теснота»); см. строку 8 и коммент. к главе Первой, XXX, 6. В английских мемуарах того времени часто можно найти такие фразы, как «в толкотне», «было очень тесно», «тесное сборище»; пушкинские «толпа», «теснота» и «тесный» в том же ключе. В переносном смысле «толпа» часто употребляется Пушкиным в значении «чернь».


9кавалергарда шпоры. Или «chevalier garde's». В рукописи Пушкин сделал следующее примечание (2370, л. 82): «Неточность. — На балах кавалергард<ские> (офицеры являются так же как и прочие гости в вицмундире в башмаках. Замечание основательное, но в шпорах есть нечто поэтическое. Ссылаюсь на мнение А.И.В.». Это Анна Ивановна Вульф (Нетти Вульф), которую Пушкин часто встречал в имении Осиповых — Тригорском, близ Михайловского, в то время, когда было написано это примечание (в начале 1826 г., около года спустя после публикации главы Первой; см. также коммент. к главе Пятой, XXXII, 11).

Не вполне ясно, к какой части примечания следует отнести слово «мнение».

Ср. четверостишия VIII и IX из написанной хореем десятистрофной «Песни старого гусара» Дениса Давыдова(1817):

А теперь что́ вижу? — Страх!

И гусары в модном свете,

В вицмундирах, в башмаках,

Вальсируют на паркете!

Говорят умней они…

Но что́ слышим от любова?

«Жомини да Жомини!»

А об водке — ни полслова!


11 Прилагательное «пленительный» легко заполняет середину ямбического четырехстопника музыкой скольжения на третьем слоге. Слово «пленить» и его производные — типичные любимые словечки романтической поэзии того времени. Два близких синонима — «обольстительный» и «очаровательный». При самой слабой степени «тяготения» мы имеем «прелестный», «любезный», (фр. «aimable») и «милый» (см. коммент. к главе Третьей, XXVII, 6, 12).


11–12 Буквальный смысл довольно тривиален, но следует обратить внимание на гибкую аллитерацию: «По их пленительным следам / Летают пламенные взоры». Здесь, как и часто в «ЕО», стилистическое чудо обращает воду в вино.


14 Галлицизм восемнадцатого века — «femmes à la mode» <«модные жены»>. «Ревнивый шепот» (в беловой рукописи вместо «ревнивый» было «коварный») не вполне ясно, но предположительно означает, что некоторые «модные жены» ругали своих любовников, ухаживавших за другими «модными женами» или, может, не «модными женами» (названными в строке 10 «милыми дамами»).

Ср.: Колридж, «Строки, сочиненные в концертной зале»:

Чу! Гул ненависти и тщеславия!

Презрительно-завистливая с вымученной насмешкой

Леди рассматривает девицу победней.

Бродский (1950), с. 90, неправильно толкует явный европеизм «модные жены», понимая «модные» как «нарушающие супружескую верность», и социологично проповедует: «Образом „модной жены“ Пушкин подчеркнул разложение семейных устоев в том светском кругу, где…» и т. д.

Стихотворная сказка Дмитриева «Модная жена» (1792), жалкое подражание стилю сказок Лафонтена, является в той же мере отголоском фривольной европейской беллетристики восемнадцатого века, что и случайный пушкинский образ здесь.

XXIX

   Во дни веселій и желаній

   Я былъ отъ баловъ безъ ума:

   Вѣрнѣй нѣтъ мѣста для признаній

 4 И для врученія письма.

   О вы, почтенные супруги!

   Вамъ предложу свои услуги;

   Прошу мою замѣтить рѣчь:

 8 Я васъ хочу предостеречь.

   Вы также, маменьки, построже

   За дочерьми смотрите вслѣдъ:

   Держите прямо свой лорнетъ!

12 Не то... не то избави, Боже!

   Я это потому пишу,

   Что ужъ давно я не грѣшу.


9построже. Это не просто сравнительная форма (ею является слово «строже»), но выражающая многократность форма сравнительной степени, переходящая в превосходную за счет длительности действия, которое предписывается выполнять.


12избави, Боже. Идиома. Другое аналогичное выражение — «упаси Боже».

XXX

   Увы, на разныя забавы

   Я много жизни погубилъ!

   Но если бъ не страдали нравы,

 4 Я балы бъ до сихъ поръ любилъ.

   Люблю я бѣшеную младость,

   И тѣсноту, и блескъ, и радость,

   И дамъ обдуманный нарядъ;

 8 Люблю ихъ ножки: только врядъ

   Найдете вы въ Россіи цѣлой

   Три пары стройныхъ женскихъ ногъ.

   Ахъ, долго я забыть не могъ

12 Двѣ ножки!... Грустный, охладѣлой,

   Я все ихъ помню, и во снѣ

   Онѣ тревожатъ сердце мнѣ.


6тесноту. Слово, постоянно встречающееся в описаниях балов и раутов. Давка, плотная толпа, фр. «la presse» (см. коммент. к гл. XXVIII, 7).


8–14ножки [фр. «petits pieds»]. Это начало знаменитого отступления о ножках (написанного в Одессе, начатого не ранее середины августа 1823 г.) — одного из чудес романа. Тема проходит через пять строф (XXX—XXXIV), и ее последние ностальгические отзвуки — это:

Глава Первая, LIX, 6–8 (Пушкин упоминает рисованные пером женские ножки на полях своих рукописей).

Глава Пятая, XIV, 6–7 (Пушкин с любовной нежностью описывает, как увязает в снегу Татьянин башмачок в ее сновидении).

Глава Пятая, XL (Пушкин, собираясь описать провинциальный бал, вспоминает отступление в главе Первой, XXX–XXXIV, вызванное обращением к Петербургскому балу).

Глава Седьмая, L (Пушкин сужает лирический круг, отсылая к спектаклю терпсихор, с которого все началось: глава Первая, XX, полеты Истоминой — прелюдия к отступлению в главе Первой, XXX–XXXIV).

Ассоциативный смысл русского «ножки» (вызывающего в воображении пару небольших, изящных, с высоким подъемом и стройными лодыжками женских ног) несколько мягче французского «petits pieds»; оно не имеет тяжести английского «foot» <«нога»>, большая и маленькая, или приторности немецкого «Füsschen» <«ножка»>.

Ни Овидий, ни Брантом, ни Казанова не вложили большего изящества или оригинальности в свои сочувственные замечания о женских ножках. Среди нежнейших французских поэтов «…deux pieds gentils et bien faits» <«…две ножки милых и стройных»> воспел Винсент Вуатюр («Королеве Анне Австрийской», 1644); можно привести и другие цитаты, но в целом, как представляется, было не слишком много нежных упоминаний «petits pieds» до романтической эры (Гюго, Мюссе).

У Байрона употребляется банальное обращение к красавицам Кадиса в «Дон Жуане», песнь II, 5 и 6: «Одна походка их уже волнует грудь» и «а щиколотки их, а икры! — очень мило, / Что не дал мне Господь метафор про запас!» <пер. Г Шенгели>.

Английские переводчики «ЕО» не были удачливы: у грубоватого Сполдинга «три пары хорошеньких женских ног», а энтомологически мыслящая мисс Рэдин упоминает «шесть прелестных ног»; Элтон говорит о «трех парах ног — женских» и об «одной паре, надолго сохранившейся в памяти», а мисс Дейч пишет не только о «маленьких ногах», но добавляет некие «милые конечности» и заставляет сердце биться, «когда две ноги бегут по направлению к своему возлюбленному».

Для неискушенного переводчика трудность точного следования пушкинскому тексту усугубляется использованием просто слова «ноги» (например, глава Первая, XXX, 10) одновременно с уменьшительным («ножки»). Если не учитывать контекст и считать, что «нога» означает как ступню, так и ногу целиком, строфа XXX, 10 может быть рассмотрена как обращение к изящным женским ножкам. Но несколько далее, в строфе XXXIII, «ноги» означают, конечно, ступни, и их, равно как и современные моды платья и виньетки, Пушкин нарисовал пером на полях своей рукописи, предпочитая лодыжку, подъем и носок икре, голени и бедру.

Ср.: П. П. «Разговор с Блеквудом в его манере», «London Magazine and Review» (1 марта, 1825), с. 413–14: «…Все, кто имеют хоть каплю вкуса или чувство соразмерности, согласятся, что французские женщины блистают своими ногами и лодыжками, и справедливости ради следует признать, что… вообще говоря, нога англичанки восхищения не вызывает… Даже в Лондоне найдется не более двух-трех мастеров своего дела, способных изготовить дамский башмак».

Страсть к прелестному подъему, которую Пушкин разделял с Гёте, современный исследователь психологии секса назвал бы «ножным фетишизмом».

Граф в «Избирательном сродстве» (1809), ч. I, гл. 11, так описывает прелесть ноги Шарлотты О.: «Красивая нога — великий дар природы… Сегодня я наблюдал ее, когда она шла; и все еще хочется поцеловать ее башмачок и повторить несколько варварское, но глубоко прочувствованное воздаяние чести, принятое у сарматов, которые не знали лучшего способа выразить свое почитание, как выпить за здоровье обожаемой женщины из ее башмачка» <пер. Г. А. и А. К. Рачинских>.


12–14 В копии (и в изд. 1825 г.), где были строки:

…Грустный, охладелый,

И нынче иногда во сне

Они смущают сердце мне,

Пушкин, не меняя их, делает примечание: «Непростительный галлицизм». Это исправлено в списке опечаток, приложенном к главе Шестой (1828).

Пушкину могли прийти на память галльские обороты в духе «Ainsi, triste et captif, ma lyre toutefois / S'éveillait» <«Так, хотя я был в печали и в заточении, лира моя / Пробуждалась»> Андре Шенье («Молодая узница», 1794).

XXXI

   Когда жъ, и гдѣ, въ какой пустынѣ,

   Безумецъ, ихъ забудешь ты?

   Ахъ, ножки, ножки! Гдѣ вы нынѣ?

 4 Гдѣ мнете вешніе цвѣты?

   Взлелѣяны въ восточной нѣгѣ,

   На сѣверномъ, печальномъ снѣгѣ

   Вы не оставили слѣдовъ:

 8 Любили мягкихъ вы ковровъ

   Роскошное прикосновенье.

   Давноль для васъ я забывалъ

   И жажду славы, и похвалъ,

12 И край отцевъ, и заточенье?

   Исчезло счастье юныхъ лѣтъ —

   Какъ на лугахъ вашъ легкій слѣдъ.


14 В «Осеннем утре», коротком пятистопном стихотворении 1816 г., у Пушкина (строки 10–12):

                  …на зелени лугов

Я не нашел чуть видимых следов,

Оставленных ногой ее прекрасной…

XXXII

   Діаны грудь, ланиты Флоры

   Прелестны, милые друзья!

   Однако ножка Терпсихоры

 4 Прелестнѣй чѣмъ-то для меня.

   Она, пророчествуя взгляду

   Неоцѣненную награду,

   Влечетъ условною красой

 8 Желаній своевольный рой.

   Люблю ее, мой другъ Эльвина,

   Подъ длинной скатертью столовъ,

   Весной на муравѣ луговъ,

12 Зимой на чугунѣ камина,

   На зеркальномъ паркетѣ залъ,

   У моря на гранитѣ скалъ.


3–4 Ср.: «Милая ножка» Никола Эдме Ретифа де ля Бретонна — посредственного, но занимательного писателя восемнадцатого века (1734–1806): «У Сентепалле был своеобразный вкус, и все прелести не производили на него равного впечатления… гибкий и легкий стан, прекрасная рука услаждали его вкус; но прелестью, к которой он был наиболее чувствителен… была милая ножка: ничто в природе не казалось ему обольстительнее этого очарования, которое и в самом деле предвещает тонкость и совершенство всех прочих прелестей».


7условною красой. Хотя «условный» означает «обусловленный», единственно возможный смысл здесь должен быть нацелен на идею «un signe convenu» <«условный знак»>, с ударением на знаке, эмблеме, шифре, коде красоты, тайном языке этих узких маленьких ног (см. коммент. к XXXIV, 14).

Ср.: Шекспир, «Троил и Крессида», IV, v, 55:

Что говорят ее глаза и губы

И даже ноги?

<Пер. Т. Гнедич>.


8своевольный рой. Вполне обыкновенный галлицизм «essaim» <«рой», «множество»>; со словом «своевольный» аллитерационно перекликаются такие эпитеты-клише, как «volage» <«ветреный»>, «frivole» <«пустой»>, «folâtre» <«игривый»>.

Ср. у Лагарпа, который в 1799 г. пишет о Жане Антуане Руше (1745–94, авторе дидактических поэм, умершем на эшафоте вместе с Андре Шенье), и его «Месяцах»: «недостаток, преобладающий в его стихах… это частое использование слов-паразитов [таких, как] „рой“… общих слов, слишком много раз повторенных» («Курс литературы» [изд. 1825], X, 454). Понятие «mots parasites» <«слова-паразиты»> было впервые употреблено в стихотворении Ж. Б. Руссо.

Нескольких примеров будет достаточно:

Парни в «Эротических стихотворениях», кн. III (1778) «Воспоминание»: «L'essaim des voluptés» <«Рой наслаждений»>;

Антуан Бертен «Элегия II, Катилии» (1785): «tendre essaim des Désirs» <«нежный рой Желаний»>;

Дюси в «Послании дружбе» (1786): «…des plaisirs de dangeraux essaim» <«удовольствий опасный рой»>;

Ж. Б. Л. Грессе «Вер-вер» (1734; поэма — весьма нравившаяся Пушкину — в четырех небольших песнях, об изменнике-попугае, который был любимцем монахинь): «Au printemps de ses jours / L'essaim des folâtre amours…»[19]. <«B его вешние дни / Рой игривых страстей..»>.

Пушкин, не говоря о младших его собратьях по перу, годами не мог избавиться от этих Обид, Очарований и Страстей, от этих сонмов купидонов, явившихся из своих фарфоровых ульев Запада восемнадцатого века. Грессе был одаренным поэтом, но средства его выражения были те же, что и у всего «роя» «игривых» поэтов его времени.

Юрий Тынянов («Пушкин и Кюхельбекер», очерк, который следует воспринимать с известной осторожностью, в «Лит. наследстве», т. 16–18 (1934), с. 321–78) полагает, что Пушкин впервые прочитал Грессе в 1815 г., когда мать Кюхельбекера прислала два тома этого поэта своему сыну, товарищу Пушкина по Лицею.

Кстати, вариации в написании имени попугая Грессе <«Vert-vert»> оказались забавны. Мой экземпляр имеет следующее название: «Сочинения Грессе, украшенные критикой Vair-vert <„Зеленого горностая“>, Комедия в 1-м действии» (Амстердам, 1748). В указателе содержания — название «Vert-Vert» <«Зеленый-зеленый»> на шмуцтитуле (с. 9) и в самом стихотворении «Ver-Vert» <«Зеленый червь»>, а в критике — в форме комедии, приложенной к тому, — «Vairvert».


9Эльвинси Я полагаю — это внебрачное дитя макферсоновой Мальвины, что случается во французских переводах поэмы Оссиана (например, «Elvina, prêtresse de Vesta» <«Эльвина, жрица Весты»> Филодора P., «Almanach des Grâces» [1804], с. 129).


11–12; XXXIII, 1–4. В последних строках строфы XXXII, после того как поэт обращается к милым ножкам под длинной скатертью столов, имеет место тот редкий случай, когда ряд нескольких (именно четырех) строк со скольжением на второй стопе выполняет роль тормоза, внезапной остановки, сохраняющего импульс замедления перед рывком Быстрой и Быстрого Течения строк в следующей строфе <см. «Заметки о стихосложении»>. Более того, далее в строфе идут четыре строки со скольжением на первой стопе — очень редкий случай.

XXXIII

   Я помню море предъ грозою:

   Какъ я завидовалъ волнамъ,

   Бѣгущимъ бурной чередою

 4 Съ любовью лечь къ ея ногамъ!

   Какъ я желалъ тогда съ волнами

   Коснуться милыхъ ногъ устами!

   Нѣтъ, никогда средь пылкихъ дней

 8 Кипящей младости моей

   Я не желалъ съ такимъ мученьемъ

   Лобзать уста младыхъ Армидъ,

   Иль розы пламенныхъ ланитъ,

12 Иль перси, полныя томленьемъ;

   Нѣтъ, никогда порывъ страстей

   Такъ не терзалъ души моей!


Поиски реальной обладательницы ножки, к которой подошел бы хрустальный башмачок этой строфы, стали для многих пушкинистов испытанием на находчивость либо обнаружили их наивность. Назывались и горячо отстаивались имена, по крайней мере, четырех «претенденток». Рассмотрим для начала наиболее вероятную «кандидатку» — Марию Раевскую.

В последнюю неделю мая 1820 г. осуществился славный план, задуманный, по крайней мере, за месяц прежде. Генерал Николай Раевский, герой наполеоновских войн, путешествуя с одним из двух своих сыновей и двумя из четырех дочерей из Киева в Пятигорск (Сев. Кавказ), проезжал через Екатеринослав (ныне Днепропетровск) и подобрал Пушкина, высланного туда двумя неделями ранее из С.-Петербурга в распоряжение канцелярии другого благосклонного к нему генерала, Ивана Инзова. Компания генерала Раевского состояла из его сына Николая, близкого друга Пушкина; маленькой Марии тринадцати с половиной лет; маленькой Софьи двенадцати лет; русской няньки, английской гувернантки (мисс Маттен), компаньонки-татарки (таинственной Анны, о коей ниже), врача (д-ра Рудыковского) и французского гувернера (Фурнье). Старший сын Александр, с которым Пушкин еще не был знаком, ждал путешественников в Пятигорске, в то время как г-жа Раевская с двумя старшими дочерьми (Екатериной и Еленой) готовились приветствовать всю компанию в августе в Гурзуфе (Южный Крым).

Уже в самом начале пути от Екатеринослава к Таганрогу наш поэт легко избавился от лихорадки, приставшей к нему на Днепре. Однажды утром 30 мая, между Самбеком и Таганрогом, пять сидевших в одной из двух огромных карет-дормезов, а именно — две девочки, старая нянька, гувернантка и компаньонка, — увидели справа белые барашки морских волн и высыпали из кареты, чтобы полюбоваться на прибой. Юный Пушкин неспешно вышел из коляски, ехавшей третьей.

В своих в высшей степени банальных и наивных мемуарах («Mémoires de la Princesse Marie Volkonsky», «с предисловием и приложениями издателя князя Михаила Волконского», С.-Петербург, 1904) урожденная Мария Раевская так описывает (с. 19), лет двадцать спустя, эту сцену:

«Не подозревая, что поэт шел за нами, я стала, для забавы, бегать за волной и вновь убегать от нее, когда она меня настигала; под конец у меня вымокли ноги… Пушкин нашел эту картину такой красивой, что воспел ее в прелестных стихах, поэтизируя детскую шалость[20]: мне было только пятнадцать лет».

Последнее утверждение, конечно, неверно: Марии Раевской было только тринадцать с половиной: она родилась 25 дек. 1806 г. по ст. ст. (см.: А. Веневитинов, «Русская старина», XII [1875], 822); умерла она 10 авг. (ст. ст.?) 1863 г. («в возрасте 56 лет»; см. предисловие М. Волконского к «Mémoires», с. X).

После лета, проведенного на кавказских водах, где Пушкин подпал под циничное обаяние Александра Раевского, наши путешественники, оставив Александра на Кавказе, перебрались в Крым и на рассвете 19 авг. 1820 г. достигли Гурзуфа. В течение последующих четырех лет Пушкин временами видел Марию Раевскую. Комментатор, разумеется, не должен забывать о рисунках нашего поэта на полях рукописей; так, на черновике главы Второй, IXa против строк 6–14, где сказано, что Ленский «не славил сети сладострастья / Постыдной негою дыша / Как тот чья жадная душа /…Преследует…/ Картины Прежних наслаждений / И свету в песнях роковых / Безумно обнажает их», Пушкин в конце октября или начале ноября 1823 г. в Одессе нарисовал пером профиль женщины в чепце, в которой легко признать Марию Раевскую (теперь почти семнадцати лет); над ним он набросал свою собственную, в то время коротко остриженную, голову[21]. Если строфа XXXIII главы Первой относится все-таки именно к этим ласкаемым волнами ножкам, то воспоминание, действительно, «дышит негою» и выдает «прежние наслаждения» (рисунки, изображающие Марию Раевскую, находятся в тетради 2369, л. 26 об., 27 об., 28 и 30 об.).

Она вышла замуж восемнадцати лет (январь 1825 г.). Ее муж, князь Сергей Волконский, известный декабрист «Южного общества», был арестован после поражения петербургского восстания 14 дек. 1825 г. Отважная юная его жена последовала за ним в далекую сибирскую ссылку, где — довольно банально — влюбилась в другого мужчину, тоже декабриста. Героическая сторона ее жизни была воспета Некрасовым в длинной, неровной и недостойной его истинного таланта ужасающе посредственной поэме «Русские женщины» (1873; в рукописи — «Декабристки»), которая всегда пользовалась успехом у тех читателей, которых более интересовала социальная направленность, нежели художественное исполнение. Единственное, что мне когда-либо нравилось в этой поэме, это — строки из другой, более мелодичной ее части, — там, где описывается досуг декабристов:

Коллекцию бабочек, флору Читы

И виды страны той суровой…

После ноября 1823 г. Пушкин снова видел ее 26 дек. 1826 г. в Москве (в доме княгини Зинаиды Волконской, ее золовки) накануне отъезда к мужу в Сибирь за 4000 миль в Нерчинск, на Благодатский рудник. В Малинниках Тверской губернии 27 окт. 1828 г. Пушкин написал знаменитое посвящение к своей поэме «Полтава» (шестнадцать строк четырехстопного ямба с рифмой abab), которое, как полагают, обращено к Марии Волконской:

Тебе — но голос музы темной

Коснется ль уха твоего?

Поймешь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта,

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдет, не признанное вновь?

Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.

В черновике и беловой рукописи над этим стоят слова, написанные по-английски: «I love this sweet name» <«Я люблю это нежное имя»> (героиню «Полтавы» зовут Мария). Хотелось бы собственными глазами взглянуть на этот черновик (тетрадь 2371, л. 70), где зачеркнутый вариант строки 13, говорят, читается (см.: Бонда, Акад. 1948, V, 324):

Сибири хладная пустыня…

Предположение, что «Полтава» была посвящена Марии Волконской, основано лишь на этом. Читатель обратит внимание на любопытное сходство строк 11–16 посвящения к «Полтаве» и строк 9–14 строфы XXXVI (сочиненных годом ранее) главы Седьмой «ЕО», где поэт обращается к Москве, вдовствующей императрице городов русских, в ознаменование конца своей деревенской ссылки.

Другая претендентка на роль дамы XXXIII строфы — старшая сестра Марии Раевской, двадцатидвухлетняя Екатерина (вышедшая в 1821 г. замуж за рядового декабриста Михаила Орлова). Пока остальные члены семьи путешествовали, она, ее сестра Елена и мать снимали виллу близ татарской деревни Гурзуф на прекрасном южном берегу Крыма, романтичные скалы и дернистые террасы которого, темные кипарисы и бледные минареты, живописные хижины и покрытые соснами кручи увенчаны зубчатым выступом высокого плато, с моря кажущегося грядой гор, но превращающегося, лишь только вы ступите на берег, в покрытую травой равнину, плавно поднимающуюся к северу. Именно в Гурзуфе, куда морской бриг доставил Пушкина из Феодосии 19 авг. 1820 г. вместе с Николаем Раевским-старшим, Николаем Раевским-младшим и двумя девочками — Марией и Софьей, наш поэт познакомился с Екатериной Раевской. Подробнее об этом путешествии см. мои коммент. к «Путешествию Онегина», строфа XVI, в которой десять лет спустя Пушкин вспоминает о любви с первого взгляда в следующих довольно слабых стихах:

Прекрасны вы, брега Тавриды,

Когда вас видишь с корабля

При свете утренней Киприды,

Как вас впервой увидел я.

........................................

Атам…

Какой во мне проснулся жар!

Какой волшебною тоскою

Стеснялась пламенная грудь!

Но Муза! прошлое забудь.

Это была блистательная, богинеподобная гордая молодая женщина, и таковой она предстает в строфе XVII «Путешествия Онегина», где воскресают воспоминания о прибрежных волнах, скалах и романтических идеалах. Ей, вероятно, Пушкин посвятил элегию «Редеет облаков летучая гряда…» (александрийские двустишия 1820 г.), где изображена юная дева, сама Венера по красоте, которая пытается разыскать во мгле планету Венеры (ее, как отмечает Н. Кузнецов в «Мироведении» [1923], с. 88–89, невозможно было видеть в то время и в том месте — в августе 1820 г. в Крыму) и называет ее своим собственным именем, комически путая, очевидно, «Katharos» <«чистый» — греч.> и «Kypris» <«Киприда», «Венера»>, Китти Р. и Kythereia (в ней было нечто от синего чулка).

Во время своего трехнедельного пребывания в Гурзуфе Пушкин, возможно, слышал от Катерины («К» — см. его приложение к «Бахчисарайскому фонтану», 1822) татарскую легенду о фонтане Бахчисарая, который он в конце концов посетил с ее братом Николаем приблизительно 5 сент. 1820 г. по пути на север; другой вопрос, целовали ли вообще волны Черного моря ее ножки.

Теперь (прежде чем расстаться с сестрами Раевскими и обратиться к третьей претендентке — Елизавете Воронцовой) следует рассмотреть историю создания XXXIII строфы главы Первой.

Среди любопытных фрагментов, написанных нашим поэтом в Кишиневе не позднее 1822 г., по крайней мере за год до начала работы над «ЕО», есть несколько стихов, которые он примерно 10 июня 1824 г. в Одессе использовал в строфе XXXIII главы Первой. Эти фрагменты находятся в тетради 2366, которая хранится (или, по крайней мере, хранилась в 1937 г.) в Ленинской библиотеке в Москве. Их описали В. Якушкин[22], Цявловский[23] и Г. Винокур[24]. Согласно Якушкину, тетрадь состоит из сорока трех пронумерованных от руки листов, причем многие листы были вырваны до начала нумерации. Согласно Цявловскому, несколько листов вырвано также после листа 13.

Наброски в тетради 2366 теперь относят к стихотворению «Таврида», несколько фрагментов из которого общим объемом около сотни строк (четырехстопный ямб со свободной рифмовкой) известны Томашевскому (см. общедоступное полное, но и ненаучное издание 1949 г. сочинений Пушкина, II, 106). Его название, время написания (1822) и эпиграф («Gieb meine Jugend mir zurück» <«Дни юности моей верни» — пер. Б. Пастернака> из пролога к «Фаусту», «Театральное вступление», последняя строка девятой реплики [около 1790 г.] — цитата, часто встречающаяся в альбомах стихов, цитат, афоризмов пушкинской поры) выписаны каллиграфически на листе 13, вероятно, в процессе подготовки или в предвидении беловой рукописи, отвергнутой позднее.

На листе 13 об. обнаруживаем не очень разборчивую неоконченную прозаическую заметку: «Страсти мои утихают, тишина цар<ствует><?> в


Источник: http://lib.informaxinc.ru/pushkin/nabokov_eo/


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Стихи Александра Сергеевича Пушкина о природе - зима, весна
Трогательные стихи с юбилеем отцу от дочери наОтличные открытки с приколомСценарий презентации беларусьПризнания в любви строкиПоздравительные открытки с днем рожденья любимой


Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря Стих александра пушкина буря


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ