Стих с именем гоша


Владимир Дудинцев. Белые одежды

Сии, облеченные в белые одежды,-- Кто они и откуда пришли? Откровение Иоанна Богослова, 7, 13. Н. Л. и А. А. Лебедевым.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

I

Стоял тихий сентябрь. Воскресное утро, может стих с именем гоша быть, последнее ласковое утро уходящего лета, тихо, как младенец, играло солнечными пятнами и тенями. Громадный институтский парк дремал, раскинувшись на двух холмах, которые здесь назывались Малой Швейцарией. Он был весь разбит поперечными и продольными аллеями на правильные прямоугольные клетки. С одной стороны в конце каждой поперечной аллеи светилась пустота, там угадывался провал, и оттуда, из легкой дымки, иногда доносился низкий рев парохода. Там была река. С противоположной стороны вдалеке среди зелени мелькали розовые стены корпусов Сельскохозяйственного института. Вдоль главной -- Продольной -- аллеи, которая шла почти по краю провала, сидели на решетчатых скамьях студенты с книгами. Уже начался учебный год. Далеко внизу между деревьями прыгал волейбольный мяч, время от времени аллею пересекал бегун в синем обтягивающем трико или в трусах -- студент или жилистый профессор. По этой чисто подметенной аллее между двумя рядами старых лип брел в это утро и поглядывал по сторонам человек в клетчатой, ржавого цвета ковбойке с подвернутыми рукавами и в светло-серых тонких брюках. Был он лет тридцати, невысокий, узкий в поясе, шел, сложив руки за спиной. Широкое, но худощавое лицо его с довольно заметным внимательным носом было подвижно, русая бровь иногда поднималась с изгибом -- и это говорило о привычке постоянно размышлять, свойственной некоторым ученым. Была в его лице особенность: резко выделенный желобок на верхней губе переходил и на нижнюю и заканчивался глубокой кривой ямкой на подбородке -- получалось, что нижняя часть лица как бы перечеркнута этой отчетливой вертикалью. Шаги этого задумчивого человека были неторопливы, и тем не менее он догнал и оставил за собой двух странных пожилых бегунов -- мужчину и женщину, обтянутых синими шерстяными трико, и в белых кедах. Пара эта бежала трусцой, то есть топталась почти на месте, У мужчины розовый пробор проходил сразу же над ухом, жидкие желтовато-седые волосы прикрывали плешь. Старость цепко держала его в когтях. У женщины спортивный костюм выдавал непропорционально распределенную полноту: все ушло в верхнюю часть широкого, без перехвата, корпуса, в широкие плечи. От нее веяло волей и слегка глупостью. Они вели беседу. Когда человек в ковбойке, узнав мужчину и поджав локоть, с почтительным поклоном огибал их, бегун посмотрел на него, полуочнувшись, и продолжал свою речь: -- Он фиксирует по Навашину. Двенадцати часов достаточно... Ему нужно быстро -- тысячи гибридов, и все проверь... Женщина сказала: -- На его микротоме можно получить срез на толщину клетки. Хорошо хромосомы считать. На помойке подобрал нами же списанные части, отремонтировал сам -- и пожалуйста... Мог и ты ведь... -- Не так просто. Все в микрометрическом винте. Он заказывал винт в Москве у какого-то мастера... И человек в ковбойке сразу понял, о чем они говорили. Это были цитологи -- специалисты по исследованию растительных клеток. От их разговора чуть-чуть потянуло и вейсманизмом-морганизмом, который месяц назад был торжественно осужден на августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук. Шевельнув бровью, человек в ковбойке быстро оглянулся на бегунов, легко поклонился мужчине и опять не был замечен. Потом он долго шел по аллее, размышляя о своих делах, которых было много. Аллея вывела его на лысый бугор, к его вершине, где была вкопана в землю простая лавка, и человек сел на нее -- лицом к горящему внизу под солнцем разливу реки, к синим бугристым далям за рекой: там синела Большая Швейцария. Этот человек имел отношение к науке о растениях и знал много разных вещей. Знал, например, что есть такое понятие: спящая почка. У яблони ее не видно, но садовник умелой обрезкой дерева может заставить ее пробудиться, и тогда на гладком месте вдруг выстреливает новый побег. Старый знакомый человека в ковбойке селекционер-садовод Василий Степанович Цвях, любитель затейливо мыслить, однажды сказал ему, что и у человека бывает что-то похожее на это явление. Ты можешь прожить долгую жизнь и даже отойти в лучшие миры, так и не узнав, кто ты -- подлец или герой. А все потому, что твоя жизнь так складывается -- не посылает она испытаний, которые загнали бы тебя в железную трубу, где есть только два выходи -- вперед или назад. Но может и послать. Человек в ковбойке никогда не пробовал примерить эту мысль к себе, но поговорить с хорошим собеседником на тему о спящих в нас загадках был готов всегда. А между тем, ему предстояло увериться, что именно в эти дни он делал свой первый шаг в ту среду, которую имел в виду садовод, -- в условия, благоприятные для пробуждения какого-то спящего качества. Может быть, он даже чувствовал тугое увеличение проснувшегося ростка, но не отдавал себе в том отчета -- еще не осмыслил явления -- оно бежало впереди осваивающей мысли. В те самые минуты, когда человек, сидящий на лавке, обдумывал свои дела, спящая почка уже тронулась в рост, и он уже двигался к своей железной трубе, которая в этом городе ждала его, чтобы определить, кто он -- ищущий истину отчаянный смельчак или трус, прячущий под себя свои жалкие пожитки. Удивительно, что это была настоящая огромная железная труба и ей, кроме прямого дела по ее специальности, была уготована другая -- историческая служба. Шаги и голоса в аллее заставили человека в ковбойке обернуться. Это была все та же пара синих бегунов -- они уже не трусили рысцой, а шли, и это получалось у них значительно быстрее. Поднявшись на бугор, они сели на ту же лавку. -- Вот так, -- сказал мужчина, вытирая платком лоб и шею. -- Так что ты все увидишь сама. И притом в недалеком и хорошо обозримом будущем. -- Боишься? -- вполголоса спросила женщина. -- Трясусь, как балалайка. -- Тебе-то ничего не будет... -- Я полагаю, что твоя эйфория безосновательна, -- пригвоздил он ее с неповторимым кряхтеньем, тоном сноба. -- Последнее слово не за тобой, а за их преосвященством. А их преосвященство не любят еретиков, -- тут бегун очень весело посмотрел на незнакомца в ковбойке. Тот, дружелюбно улыбнувшись, в третий раз чуть заметно поклонился, и с этого момента бегун стал говорить только для него. -- Ты помнишь, каков был Торквемада? -- сказал он женщине, глядя на ее молодого соседа. -- Ну, Торквемада, великий испанский инквизитор. А помнишь, чем он отличался? Религиозным энтузиазмом, богословской начитанностью... -- Ну, ты тут на своем коне. Кроме тебя, конечно, никто этого не знает, и никто не читал энциклопедию, -- сказала женщина, взглянув на незнакомого соседа. -- Напрасно персифлируешь. Великая мастерица персифляции, -- сказал бегун уже прямо мужчине в ковбойке. Тот улыбнулся и развел руками: -- Я не знаю этого слова. -- Лесть, искусно маскирующая насмешку. Насмешку я не замечаю, а лесть принимаю. Торквемаду я упомянул здесь не напрасно. Я имею в виду не того Торквемаду, который устраивал в Испании знаменитые костры инквизиции, а другого -- того, которого я здесь учил до войны цитологии, у которого принимал зачет, и который стал'теперь первосвященником и приедет, видимо, завтра, в заведение, где я работаю. И будет учинять в нем великий трус. Этот Торквемада, хоть и новичок в своем деле, но, по отзывам знающих людей, стоит того, испанского. Он тоже фанатик и начитан, великий богослов в своем деле, и под его влиянием находятся кардиналы... -- Видите ли, для справедливости сравнения надо сказать, что Торквемада испанский ничего себе не брал, в отличие от других инквизиторов, и был суровейший аскет, -- заметил человек в ковбойке. -- Постился он по-настоящему... -- Бедным еретикам от этого не было легче, -- сказала женщина. -- Никак не легче, -- согласился синий бегун. -- У Дарвина есть такое соображение: в Испании несколько столетий каждый человек, способный мыслить, попадал на костер. Отсюда пошел упадок мысли в стране. Я думаю, что и диктатура Франко появилась не без причинной связи с историческими обстоятельствами. Так что никакой детумесценции нам ждать не приходится. -- Простите... -- Я хочу сказать, страсти будут не затухать, а разгораться. Лев и кроткая лань, которые до этого кое-как терпели друг друга... -- Надеюсь, я беседую со львом? -- уважительным тоном спросил незнакомец в ковбойке. -- Вот видите, и вам не чужда персифляция! Нет, нет! Какой же я лев... Вообще, львов я давно не видел... Словом, приготовимся к допросам и пыткам. -- Даже к пыткам?.. -- Ну, разумеется, Железной девы там не будет. Но, знаете, мы живем сегодня, по крайней мере, мы, биологи, как собачки у Павлова. Правда, в нашем эксперименте установка несколько отличается. От каждого ученого отходит резиновая трубка, по которой притекают соки, питание. Все трубки сходятся в определенном центре. Некий академик может нажать, скажем, мою трубку, и готово -- я захирел и бряк кверху лапками. Конечно, сразу не нажмет. Но уменьшит сечение, это бывает. А еще чаще -- ласково к ней прикоснется, нажмет слегка и отпустит. Я тут же закричу: не буду! Каюсь! Женщина уже дергала бегуна за рукав, уже оба поднялись, чтобы идти, а тот все не мог остановиться: -- Наш Торквемада будет перебирать эти трубки, ласково их касаться, а люди будут трепетать. Чем это не Железная дева? Тут они раскланялись, пара отошла на несколько шагов, синий бегун еще раз поклонился, и они затрусили по аллее. Человек в ковбойке некоторое время с растерянной улыбкой смотрел им вслед и даже повторил вполголоса: -- Торквемада... Потом он взглянул па часы -- было чуть больше десяти -- и поднялся. Куда пойти? Впереди был целый день. Он медленно побрел по аллее -- так, чтобы не догнать синих бегунов, которые трусили вдали. "Железная дева", -- подумал он, покачав головой, и представил себе это средневековое орудие пытки, нечто вроде железного -- в человеческий рост -- футляра для скрипки, усаженного внутри гвоздями. Тут повеяло ветерком и, обогнав его, пронесся длинными скачками еще один бегун -- худенький, невысокий, с прижатыми локтями. Он был в нитяном тренировочном костюме, тоже синем, но поблекшем от стирок. На спине темнело пятно пота. Его фигура быстро уменьшалась, и по этому можно было судить о скорости. Слегка сбочив на одну сторону -- бывает такая кавалерийская посадка -- бегун пересек аллею и рухнул в провал, сбежал по страшной крутизне на самое дно, где взлетал волейбольный мяч, и его фигура замелькала среди сосен, поднимаясь на другой склон, запрыгала ритмично, словно ее дергали на нитке. Человек в ковбойке долго смотрел ему вслед. Он узнал бегуна -- когда-то слушал его лекции по генетике в этом самом институте. Это был академик Посошков. Семь лет назад -- в первый год войны -- он женился на своей молоденькой аспирантке. Ему тогда было шестьдесят лет. В институте ходила легенда: будто в загсе, куда он, принарядившись, привел невесту, регистраторша, подняв на них глаза, прыснула, не удержав смеха. "Разница большая?" -- спросил он. "Ага", -- ответила та, краснея. "Ну так смотрите", -- сказал академик. Он коротко взмахнул руками и прыгнул на ее стол -- утвердил свои лакированные туфли точно по обе стороны чернильницы. Выждав паузу, он опять взмахнул руками и, не оборачиваясь, изящно спрыгнул со стола назад, попал точно на то место, где стоял раньше. "Я бы хотел, дорогая, чтобы еще кто-нибудь из приходящих сюда женихов смог проделать эту штуку". Глядя на ритмично прыгающее среди далеких сосен голубое пятнышко, бывший ученик академика чувствовал, что начинает верить в эту легенду. "Сложный человек Светозар Алексеевич", -- подумал он, вздыхая и хмурясь. Академик Посошков когда-то в тридцатых годах был одним из известных менделистов, сторонником того учения в биологии, на котором и гитлеровский режим ухитрился построить свои расистские бредни. Конечно, никто не считал академика расистом. Если было бы иначе, ему бы несдобровать. Но все же о нем поговаривали с угрозой те, кто любит нажимать на педали и готов пустить в ход словечко "враг". А куда денешься? Этот менделизм-морганизм (иные добавляли еще к этим словам и "вейсманизм") содержит ведь тезисы, которые можно использовать. И использовали! Кто же может в двадцатом веке толковать о каком-то наследственном веществе! Чушь какая-то! Все же академик вовремя отрекся от заблуждений и читал студентам свой пересмотренный курс, убедительно ругая монаха Менделя, правда, немного громогласно. Академик Лысенко -- вождь мичуринской науки -- никак не мог простить ему старые грехи -- видно, за то, что Посошков был уж очень матерый менделист. И еще потому, что после своей перестройки и отречений он как-то быстро угас, отошел от боевой науки. Но каяться не забывал. В последний раз на августовской сессии прямо-таки кричал с трибуны. Обещал поддерживать авторитет академика Лысенко, президента агробиологов. Извинился и перед другим корифеем -- академиком Рядно. Преподавал он новую -- мичуринскую -- биологию толково, и из его слушателей вышло много хороших ребят, убежденных противников всякой схоластики. Видимо, отрекся по-настоящему. Но отрекся ли в самой глубине души? Хотелось бы верить ему. Впрочем, сообщали, что вслед за отречением он разогнал половину обеих кафедр генетики, почти всю проблемную лабораторию. Вот и посмотрим, дорогой Учитель, как ты их разогнал... Так думал, глядя вслед неутомимому старику, человек в ковбойке. А далекое голубое пятнышко все прыгало между соснами, поднимаясь выше и выше. Бывший ученик академика не знал еще, сколько драм и живых страстей бегут на этих тонких ногах... "Небось, и он считает, что я Торквемада, -- не очень весело подумал человек в ковбойке. -- А может быть, он как раз и родил это хорошенькое сравнение. Тем более надо к нему зайти, проведать учителя. Да кроме того, он еще и проректор. Через час он наверняка будет уже дома". Он не спеша зашагал по аллее, свернул к розовевшему вдали институтскому корпусу. "По отзывам знающих людей, -- вдруг вспомнил он слова синего бегуна, беседовавшего с ним, -- нажмет и отпустит! -- вспомнил и тряхнул головой в сторону и вниз, и даже оскалился от стыда. -- Значит, заметили во мне эту ласковость инквизитора! В чем же она выражается? Откуда взялась?" Он шел и не замечал никого -- ни тех, кого обгонял, ни тех, кто настигал его, несясь спортивной рысью. Он уже шагал по асфальту, в полосе усиленного движения. Мимо него пролетали на невиданных самодельных роликах лыжники с палками, тренирующиеся и летом, катились навстречу коляски с младенцами. Два человека узнали его и поклонились, но он не заметил их. -- Федор Иванович! Федя Дежкин! -- позвал кто-то над самым его ухом, и он очнулся. Мягкий лысоватый блондин из рыжих -- бывают такие прозрачные гребешки -- шел рядом, плечо к плечу, с ним и приветливо улыбался, разведя руки, словно для объятий. "Вот у кого ласковость!" -- подумал Федор Иванович, узнав в соседе полковника госбезопасности Свешникова. Забытая привычка сама растянула худые щеки Федора Ивановича, и был момент, когда оба собеседника стали вдруг похожими друг на друга. -- А-а! Михаил Порфирьевич! Сколько лет, сколько зим! Небось, уже генерал? -- Не-ет, все еще полковник. Это ваш брат -- сегодня окончил вуз, а завтра, смотришь, уже кандидат, уже ревизует своих профессоров. Я слышал, вы приехали вейсманистов-морганистов шерстить? -- Начальство поручило... -- Ну как, бытие все еще не определяет сознания? Вы по-прежнему настаиваете? -- Уже не настаиваю, Михаил Порфирьевич. Стал старше, умнее. Но вам могу признаться: да, думаю я по-прежнему так, как думал. А вы по-прежнему меня не понимаете. -- До сих пор! Отрицаете значение бытия! -- Простите. Я отлично сознаю, что являюсь результатом множества предшествующих процессов. Если бы не было моего бытия, не было бы и моего сознания. Но я против плоского заучивания классических формул. Против механических представлений. Результат воздействия бытия на меня будет зависеть и от моей личности. Меня нельзя сбрасывать со счета, я не молекула воды. Можно ли яснее сказать? Я настаиваю вот на чем: на воздействие бытия я отреагирую самым неожиданным для многих образом. -- Посмотреть бы! -- А что -- мы ведь еще поживем. Еще увидимся. Согласитесь, что августовская сессия академии была классическим фактором общественного бытия. Так вот: один академик на ней признал свои ошибки и полностью покаялся. Пал на колени перед нашим законодателем. Другой морганист, доктор наук, каялся с оговорками. А некий профессор на весь зал закричал: "Обскуранты!" -- и был выведен на улицу. Видите, они не по-вашему, а всяк по-своему проявили свою суть в равных условиях. -- Но бытие может устроить вам серьезный экзамен. -- Михаил Порфирьевич, бытие своей манерой ставить нам такие пестрые и сложные задачи предполагает разные реакции. Оно само утверждает, что все мы -- разные. На его экзамен я отреагирую самым неожиданным образом. Так, что само бытие удивится. -- Вы только этого с другими не развивайте. Со мной можно. А с другими не стоит. -- Не могу. Развиваю с каждым, кто любит поговорить. -- Ваш опыт должен бы вас научить... -- А что? Вы имеете в виду дядика Борика? Что-нибудь натворил? -- Нет, Борис Николаевич, слава богу, в порядке, он даже стал кандидатом наук. Но ведь это не чья-нибудь, а ваша неосторожность навлекла на него неприятности. И в судьбе его остался, так сказать, шрам... Так что хоть с этой стороны сделайте выводы. Вы где остановились -- в квартире для приезжающих? -- Да, -- несколько растерянно, механически ответил Федор Иванович. -- Давайте не избегайте меня. Надо нам как-нибудь, как семь лет назад, обстоятельно поговорить. О свободе воли, о добре и зле... Я уже соскучился по нашим беседам. -- Да, конечно... Понимаю... Они простились, как и раньше прощались, чувствуя непонятное замешательство, и полковник в штатском костюме табачного цвета пошел вперед ускоренной, озабоченной походкой. Складки на спине задвигались крест-накрест, заюлил узенький зад -- самое узкое место в фигуре полковника. И, как восемь лет назад, голова Свешникова опять показалась настороженному Федору Ивановичу кастрюлей с двумя оттопыренными врозь и вверх ручками. А с дядиком Бориком вот что получилось. Еще до войны, когда Федор Иванович учился здесь, у него завелся друг -- этот самый Борис Николаевич Порай, преподаватель с факультета механизации. У Федора Ивановича всю жизнь были друзья на десять-пятнадцать лет старше его. И всю жизнь Федор Иванович любил философские беседы. Получилось так, что студент заразил преподавателя этой самой мыслью о великой самостоятельности нашего сознания, о сложной, непрямой подвластности нашей личности формирующим воздействиям со стороны бытия. Дядик Борик с улыбкой стал звать Федю не иначе, как Учителем, устроил среди преподавателей дискуссию. И вдруг его пригласили в так называемый шестьдесят второй дом и оставили там. Студент Дежкин немедленно отнес в этот дом свое заявление, разъясняя всю суть дела и справедливо беря ответственность на себя. Он искал следователя, а попал к какому-то начальнику -- к полковнику Свешникову. Заявление приняли, со сту дентом побеседовали и отпустили. И с тех пор полковник стал здороваться с ним на улице, норовил упрочить знакомство. Дядик Борик все-таки посидел у них месяца три. Но откуда этот Михаил Порфирьевич, пусть он даже полковник госбезопасности, откуда он узнал о том. что кандидат наук Дежкин приехал "шерстить вейсманистов-морганистов"? Ведь всего лишь четыре дня назад Федор Иванович сам еще не знал, для чего его вызывает академик Рядно! Кто принес сюда известие? Все те же "знающие люди"? Четыре дня назад утром он пил свой холостяцкий чай в своей холостяцкой московской комнате, полутемной от близости другого дома, когда сосед по многокомнатной коммунальной квартире позвал его к телефону. -- Сынок? -- это был хриплый носовой тенор Кассиана Дамиановича Рядно. За этот голос один недруг академика, тоже академик, сказал о нем: "хрипун, удавленник, фагот". И это был действительно тот носоглоточный деревянный голос, который бывает слышен иногда в симфоническом оркестре. -- Сынок? -- спросил академик. -- Ты что делаешь? Чаек пьешь? Значится, так: допивай спокойно чаек -- и ко мне. Не торопись, я там буду через час. Давай пей чаек... Кассиан Дамианович появился в приемной точно через час. Снял белый пыльник и, не глядя, ткнул куда-то в сторону от себя -- его сейчас же приняла секретарша и унесла вешать в шкаф. Высокий, очень худой академик, колеблясь всем крепким телом, как лось, прошел к себе в кабинет и по пути сделал Федору Ивановивичу властным пальцем знак -- иди за мной. Весь кабинет был увешан и уставлен выращенными академиком чудесами. В углах стояли снопы озимой пшеницы, которую народный академик, как его называли газеты, переделал в яровую, и яровой, получившей свойства озимой. В дальнем углу скромно топорщился снопик с огромными колосьями ветвистой пшеницы, на которую возлагал особые надежды Трофим Денисович Лысенко и которая, как известно, не удалась. С этой пшеницей работал и академик Рядне, и тоже безуспешно. На стенах кабинета висели отформованные из папье-маше и раскрашенные желтые помидоры -- копии полученных кя одном кусте с красными путем прививки. Висели большие фотографии в рамках: знаменитый кавказский граб, на котором вырос лесной орех -- лещина, и сосна из Прибалтики, породившая ветку ели. На специальной полочке, в центре стены, лежали крупные розовые клубни картофеля -- знаменитый "Майский цветок", сверхранний и морозостойкий сорт, полученный ученым путем прививок и воспитания в сложных погодных условиях. Федор Иванович оглядел все фотографии и отвел глаза. С некоторого времени им овладели сомнения. Насчет граба, породившего лещину, он твердо знал, что никакого порождения тут нет, что это простая прививка, шалость лесника. Он все не отваживался поговорить об этом с академиком. Но "Майский цветок" всегда прогонял его сомнения. Это был настоящий новый сорт, чудо селекции. Академик не спеша причесал прямые серые волосы, начесал их вперед. Потом наложил на лоб ладонь с растопыренными пальцами. Быстро и резко повернув ладонь на невидимой оси, Кассиан Дамианович отнял руку -- там теперь красовалась челка, которая приняла форму завихряющейся туманности. Об этой челке недруг-академик давным-давно, лет тридцать назад, тоже сказал свое слово: эта туманность предвещает рождение сверхновой звезды. И не ошибся. Академик Рядно, крякнув, уселся за свой стол. Тут же секретарша внесла стакан горячего чаю в подстаканнике. Академик бросил в стакан большую таблетку, молча долго мешал ложечкой. Потом отхлебнул, пробуя свое лекарство и стуча при этом золотыми мостами. Как будто конь шевелил во рту стальной мундштук. -- Хочешь прокатиться? -- спросил он вдруг, отставляя стакан. -- Давай, сынок, собирайся. Правда, ты недавно был в командировке, но ничего. Время горячее, нам надо ездить. А потом будем отдыхать. -- Тут он отхлебнул чаю, постучал зубами и отставил стакан. -- Время очень горячее. Поедешь, сам увидишь. Да и видел уже. Происходит борьба идей. Идеалисты, мракобесы идут в наступление. Там, куда ты поедешь, а ты поедешь в город, где учился, -- там, сынок, давно сложилось целое кубло вейсманистов-морганистов. После сессии, которая больно трахнула по их теориям и по ним самим, они заняли оборону. Но они знают, сволочи, куда направить удар. Они замахнулись на завтрашний день науки -- на нашу смену, на молодые умы. Отравляют... Наступило молчание. У академика были крупные, вылезающие вперед желтоватые зубы, и он время от времени натягивал на них непослушную верхнюю губу. Он недовольно смотрел в окно -- прищурясь, глядел в глаза врагу. -- Там есть профессор -- ух, Федя, старая, битая крыса. А второй -- академик. Твой учитель, между прочим. Он, конечно, клялся, плакал на сессии... Кричал... Ему теперь ничего не остается, кроме мертвой обороны. Как и тому, профессору. Только первый сам лезет, ты только подставь, он сам сядет на вилы. А академик -- тот сложнее. В драку не лезет. Лекции перестроил, читает нашу науку. Пусть читает. А что он думает -- сегодня мы можем пока оставить его мысли в покое. Пока. Пусть себе думает. Может, если еще одного воспитает мне такого, как ты, может, и простим. Ради этих двух я тебя не послал бы. У меня, сынок, есть сведения, что там действует подпольное кубло. Молодежь -- студенты, аспиранты... А возглавляет их -- есть там такой Троллейбус. Дошло до меня. Запомни -- Троллейбус. Это не фамилия, а просто студенты прозвали. Фамилия выскочила из головы. Ну, да ты узнаешь. Их компанию ты вряд ли сумеешь накрыть... А вот Троллейбуса -- этого мне поймай. Интересно, что это за фрухт. Посмотреть бы. Он, конечно, тоже надел маску. Говорят, прививки делает -- по нашей дороге вроде пошел. Как его разоблачить -- ты там на месте подумай. До бесед с ним не очень снисходи. Знаешь, как Одиссей... Уши воском залепи и действуй. Тут академик, ласково сощурив глаза, весь подался к Федору Ивановичу: -- Что с тобой сынок? Твой вид мне не нравится. Совсем не похож на Гектора, которого Андромаха снаряжает в бой. Не приболел? Или, может, выпил вчера? Бывает же и такое... А? Федор Иванович, действительно, был бледен и вял, и настроение у него было такое, что хоть бросайся в ноги к шефу с покаянием: иссяк родник веры! Вчера почти До полуночи он, может быть, в пятый или шестой уже раз читал книжку Добржанского "Основы наследственности", которую прятал на дне своего чемодана. Странно -- знаком с книжкой лет семь, но почему-то лишь вчера простые рассуждения, которые академик Рядно так весело высмеивал, -- эти простые рассуждения вдруг испугали Федора Ивановича, и он, вытирая вспотевший лоб, впервые сказал себе: это все надо проверить. -- Так что? Едем или не едем? -- спросил академик. -- Я могу послать и Саула. Уже чуть было не послал. Он в двух городах уже побывал, рвется в третий, ему драку только подавай. И личные интересы у него там есть. Амурные. Я просто подумал: сынок пусть поедет. Тут такой случай, что тонкость нужна. Интеллигентность. Пусть, думаю, посмотрит, поглядит, где молоко науки сосал. Где двойки хватал. Услышав имя Саула Брузжака, Федор Иванович тут же решил все: -- Поеду, Кассиан Дамианович. Погляжу, где двойки хватал. И академик Рядно, еще раз посмотрев на него, протянул ему журнал: -- Возьми вот в дорогу, посмотри. Там есть две статьи -- Ходеряхина и Краснова. Это наши ребята. Они тебя ждут. Познакомишься. У них есть бесспорные достижения. Только помни -- там встретишь и тонких казуистов. Умеют приспособить эксперимент к целям метафизики. Помнишь, что у Киплинга говорит закон джунглей? Сначала ударь, потом подавай голос. Он умолк и стал смотреть с лаской на Федора Ивановича. Потом достал из кармана большой клетчатый платок -- собрался протереть лежавшие на столе очки. Протянул руку к очкам, но в этот момент из платка просыпалась на стол земля. Академик развеселился: -- Хух-х! От черт! Это ж я так и не вытряхнул платок! Понимаешь, вчера на лекции достаю платок и оттуда вот так -- земля! Это я по делянкам лазил и вот -- набрался... Любит старика земля, а? Так и лезет везде. Растроганно качал головой, смахивая землю на пол. Потом положил палец на край стола. -- С тобой поедет Вася Цвях. Ты знаешь, он мужик боевой, выдержанный, член партии. Ты помоги ему написать доклад. А он тебе поможет. Давай, сынок, собирай чемодан. К сожалению, академик так и не вспомнил фамилию того, кто возглавляет подпольное "кубло". "Ладно, -- подумал Федор Иванович. -- От меня не скроется этот Троллейбус". И отправился в путь. И перед ним полетела весть, пущенная "знающими людьми": -- Едет Торквемада. Начитанный, цепкий, ласковый Торквемада. Погуляв по парку, побывав внизу около реки и обойдя все переулки между трехэтажными институтскими зданиями и службами, Федор Иванович взглянул на часы и отправился на ту улицу, что ограничивала опытные поля института. Громадное хозяйство было обнесено проволочной сеткой на столбах, и против этой ограды, среди высоких сосен, стояли, прячась друг от друга, одинаковые кирпичные домики с мансардами. Здесь жили

Источник: http://lib.ru/PROZA/DUDINCEW/odezhdy.txt



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

К чему снится Кот во сне по 90 сонникам! Если видишь во сне
Награждение медалью семьи любви и верности сценарийАлександра с днем рождения в стихахОригинальные поздравления с днем рождения одной фразойСценарий юбилея любимой женщиныОформляем альбом с днем рождения


Стих с именем гоша Стих с именем гоша Стих с именем гоша Стих с именем гоша Стих с именем гоша Стих с именем гоша Стих с именем гоша


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ